Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
В ЕС предупредили о трудностях фермеров из-за дешевого зерна с Украины
Мир
Президент Хорватии указал на расплату Европы за конфликт на Украине
Мир
Нетаньяху заявил об обсуждении с Блинкеном укрепления альянса против Ирана
Мир
Мельник попросил у Берлина в 10 раз больше танков Leopard 2 для Киева
Мир
МИД Ирана призвал Киев к ответу из-за заявлений советника главы офиса Зеленского
Мир
Франция и Австралия договорились о производстве снарядов для поставки Киеву
Мир
Депутат бундестага поддержал отказ Шольца дать Киеву истребители
Спорт
Глава ОКР Поздняков отметил вред бойкота Олимпиад для спорта России
Мир
Запад может обязать Киев не применять против РФ поставленное оружие
Мир
Кириллов сообщил о найденном захоронении украинских биоматериалов в ЛНР
Мир
В США обеспокоились из-за позиции властей по поставкам оружия Киеву
Мир
Умер обладатель Кубка Канады хоккеист Бобби Халл

«По просьбам солдат давали только классику»

Дирижер Владимир Федосеев — о Шостаковиче из репродукторов, любви японцев к Чайковскому и тихих романах в оркестре
0
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Андрей Эрштрем
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Семейственность помогает творчеству, дирижер — самая секретная профессия, а русскую музыку по-настоящему могут исполнять только русские. Об этом «Известиям» рассказал худрук Большого симфонического оркестра имени П.И. Чайковского Владимир Федосеев. В этом году великий коллектив отмечает свое 90-летие.

Любовь и музыка

— Этот год — юбилейный для оркестра. Подготовили ли вы особые программы? Как планируете отмечать дату?

Мы готовим гала-концерт, выступления с оперными театрами, с артистами, с которыми мы работали раньше и кто еще жив. Еще запланированы гастроли в Японию — не дай Бог, в связи с этим вирусом отменят. Вообще планов громадье — мы должны как минимум 66 концертов сыграть за год. Это очень много. Живем бурно, и чем дальше, тем более бурно. Недавно мы отметили юбилей виолончелиста БСО Виктора Симона, который проработал в оркестре 63 года. А я сам уже 45 лет в БСО — это половина из тех 90, что он существует.

— Зачем вам играть 66 концертов в год? Вы, как и некоторые ваши коллеги по дирижерскому цеху, стремитесь к тому, чтобы было как можно больше выступлений?

— Нет, как раз наоборот. Тут дело не в дирижере, а в чиновниках от культуры: им нужны цифры и показатели. Это не совсем грамотно и хорошо, потому что любой оркестр, хор или театр должны для достижения достойного результата репетировать. Но что делать, наверное, это общая тенденция…

— Если оглянуться назад, как изменился оркестр?

— Пришли дети тех, с кем я работал. Бывает, смотрю на оркестр, вижу музыканта и вспоминаю, что за тем же пультом сидел его отец. Семейственность очень важна для нас. Когда скрипку или другой инструмент передают по наследству — это прекрасно. Еще порой в оркестре появляются пары, я это только приветствую.

— Служебные романы не мешают дисциплине?

— Таких романов у нас нет. Может быть, начинается тихий роман, мы даже не замечаем этого, и вдруг музыканты объявляют: «Мы муж и жена». И замечательно. Любовь всё дает, без нее ничего не делается.

Век без музыки

— Известно, что вы не авторитарный дирижер, хотя учились у Евгения Мравинского, у которого репутация диктатора.

Его боялись, даже иногда брали больничный, чтобы не работать. Он был очень строг. Я другого совершенно типа — всё делаю от любви, даже иногда фальшивя: хвалю молодого человека, а на самом деле надо его ругать. Но вижу, что мой подход быстрее дает результаты. Я строг, не принимаю вещи, которые против музыки, но стараюсь быть очень уважительным и любить всех. У меня в голове всегда звучат эти строки: «Одной любви музыка уступает, // Но и любовь — мелодия».

Мы все из мелодии, без нее музыки не существует. Некоторые композиторы потому и всемирно известны — у них есть мелодия. Например, Чайковской. Его трудно сравнить с кем-то. Куда бы ни приехал, везде хотят Чайковского. Особенно японцы буквально в паспорте его ищут — мол, и не являйся без него. А всё из-за того, что в его музыке душа, сердце, мелодия.

— В XX веке на первый план вышли иные тенденции: мелодия из целых пластов музыки ушла. Вы по этой причине так мало играете современных произведений?

— Считаю, что современную музыку нужно играть, но это должны быть талантливые композиторы. Многое из того, что сейчас сочиняется, проходит мимо человека. Эксперименты живут недолго. Однажды в Англии после концерта ко мне подходит большая группа молодых людей: «Скажите, эта музыка, которую вы играли, современная или старинная?» Перепутали. А это был Свиридов. Он взял что-то от классики, от великих традиций, и в то же время он тогда был вполне современный, ученик Шостаковича. Что и говорить о самом Шостаковиче — он при жизни стал классиком.

— Шостакович, Свиридов — фигуры XX века. А что в XXI? Три года назад вы проводили конкурс композиторов и были удручены результатом. Даже сказали, что музыки XXI века нет.

— Было такое. Нам прислали партитуры, очень немного. Мы нашли только лишь какие-то схожести с тем же Свиридовым, но оригинальности не чувствовалось, что очень печально.

— С чем это связано?

— С развитием общей культуры, с воспитанием, которое идет в раннем детстве от родителей, от семьи. Прекратилось хоровое пение в наших школах, а ведь мы — страна великих хоровых коллективов. Исчезли народные хоры. На смену пришла легкая музыка, безголосые песни. Нужен серьезный контроль, руководство культурой, продвижение ее в школах — везде. К сожалению, об этом мало кто заботится.

У нас талантов много, они не исчезают, наоборот. Особенно в провинции: куда ни поедешь, там такие самородки! Но любой талант требует работы, внимания, воспитания. Не скорости выдвижения — сразу на публику, а постепенности. Тогда будет результат.

— Нет ли ощущения, что и понимающей аудитории стало меньше?

— Нет, особенно когда я езжу по регионам. Там иногда не попасть на концерт. Публика не ушла, просто разделилась: кто-то отдает предпочтение легкой музыке, кто-то восприимчив к классике.

— Публика в провинции отличается от столичной?

— Да. Не знаю, чем именно, но чувствую. В регионах принимают с такой любовью! Может, там люди не очень разбираются в профессиональных нюансах, но откликаются душой, сердцем.

— А как в Вене? Вы много лет руководили Венским симфоническим оркестром.

— Там как раз самая образованная публика. В Вене чтут и знают свою культуру, это видно. Нам есть чему поучиться у них в профессиональном восприятии музыки. Мы раньше были на такой же высоте, но сейчас — теряем.

Маг Караян и привлекательный Курентзис

Вы общались со многими великими музыкантами. Они на вас оказывали влияние?

— Конечно, я учился у них.

— Кто это, помимо Мравинского?

— Герберт фон Караян, конечно. Он был каким-то магом. Дело даже не в руках. Есть такое слово: магнетизм. У него это было. Очень сильная личность, произвел на меня гигантское впечатление. Как у него звучал оркестр! Но, кстати, не всегда хорошо звучала русская музыка. Он играл ее профессионально, технично, но души там было недостаточно. Все-таки русскую музыку по-настоящему может исполнять только русский музыкант.

Еще назову Карлоса Клайбера — это один из близких мне людей, он присутствовал на моих репетициях. Не думал, что такая звезда снизойдет, а вот же... Когда я руководил Венским симфоническим оркестром, знакомился с разными австрийскими музыкантами и оркестрами, перенимал их традиции и привозил в Москву, но и наши, российские, тоже сохранял. Ведь у БСО есть свой узнаваемый звук — так повелось еще со времен, когда он был главным оркестром для радио. Кстати, мы сейчас с вами сидим в той самой исторической Первой студии, в которой БСО записывался в первые годы.

— Как звучание связано с радиопрошлым оркестра?

В 1930-е радио было под строгим контролем, специальные комиссии слушали, как звучит оркестр, хор. И я всегда старался сохранять это отношение к звуку. Техника игры приходит, это сейчас есть везде, все играют быстро, качественно, но своего облика именно в звуке — нет. Гомогенного однородного звучания достигнуть труднее всего.

— Лицо оркестра — дирижер. Хорошо ли, когда он становится звездой? Например, Теодор Курентзис ставит свои фотографии на афиши. Вы так не делаете.

— «Звезда» сейчас очень по-разному воспринимается. Настоящая звезда — это настоящий талант. Караян любил себя показать, но при этом был великим музыкантом. Курентзис — талантливый человек, он делает ставку на вещи, которые могут привлечь публику. Возможно, это правильно. Драматические театры тоже делают вещи, которые раньше не позволяли, — актеры, например, раздеваются на сцене догола. Люди ведутся на это, потому что не воспитаны, не понимают, что нельзя голым играть Толстого или другую классику. Просто нельзя. Это отвлечение от сути.

Спасенный баян

— В этом году страна отмечает 75-летие Победы. Вы пережили блокаду. Помните эти дни?

— Всё помню…

— Детские впечатления сказались на вашем творческом формировании?

— Конечно. У нас были репродукторы — радио с единственной станцией, и там для фронта передавали записи «Франчески да Римини», «Ромео и Джульетты» Чайковского. Это бойцы просили. Видите, как интересно: по просьбам солдат давали только классику. Я не говорю, что не было песен. Но многие прекрасные песни родились уже после Победы. А во время войны классика шла по репродукторам. Я сидел дома — боялся выйти на улицу. Включал радио и слушал Шостаковича.

Вот чем спасались — не лекарством, не аспирином, а музыкой. Музыка помогала и в атаках, и в любви к ближнему. Спасала души.

Дай Бог, чтобы юбилей Победы прошел хорошо. Многие за рубежом сейчас пытаются закрыть эту тему, но это вечные наши враги, так всегда было. Хотя когда наш оркестр приезжает в страну, где вроде бы к России относятся не очень, и дает концерт, отзывы после выступления исключительно восторженные.

— Вы планируете специальные программы к юбилею Победы?

— Мы исполним «Реквием» Верди. И, конечно, вещи, которые звучали во время войны, — в частности, Восьмую симфонию Шостаковича.

— Вы помните свои детские впечатления от той симфонии?

— Я тогда, конечно, Шостаковича не мог понять. Но чувствовал, что это очень сильная, мощная музыка. И тогда же определился — буду музыкантом. Пошел учиться играть на баяне. Когда нас эвакуировали по Ладожскому озеру, напали немцы, состав загорелся. Все разбежались, а уже вечером позволили нам посмотреть оставшиеся вещи. И я увидел баян нетронутым. Для меня это был знак. Ощущение. Что-то особое произошло.

В итоге я прошел весь путь музыканта: училище, консерватория, аспирантура, работа с великими музыкантами и педагогами. Трудный путь. Подчас я себе говорил: «Бросаю всё», потому что было тяжело. Я 16 лет руководил оркестром народных инструментов. Это дало истоки настоящего звучания, и я благодарен своей судьбе, что всё было именно так: я шел через народное искусство к высокой культуре классики.

— Народная музыка продолжает жить? Не уходит ли эта традиция из деревень?

— Уходит, уже почти не осталось ее. И опошляется. Появляются ансамблики как бы народные, но на самом деле псевдонародные, а «псевдуха» — это самое страшное. Даже хуже, чем ничего.

— Что надо сделать, чтобы традиция сохранилась?

— Поддерживать и обучать. Должны быть дирижеры и руководители, которые понимают цели и задачи народной музыки. Во многих странах, в той же Испании, народная музыка играет очень важную роль, а мы ее гасим, не поддерживаем даже финансово.

— Вы говорите, что нужно обучать традиции. Но вот в деревнях никто специально не обучал петь. Люди просто пели в каких-то жизненных ситуациях, во время работы в поле...

Да, но ведь исчезает же сельское хозяйство... Народная музыка правда помогала в работе, создавала ритм для труда. Сейчас люди уже иначе мыслят, всё стало по-другому. И это очень жалко, поскольку народная музыка не должна умирать — она вечная, ее истоки благотворны для любого из нас.

Великий тенор Сергей Яковлевич Лемешев последние 10 лет выступал с народным оркестром, которым я руководил. И пел русские народные песни. «У ворот, ворот, ворот батюшкиных»… Он мне рассказывал: «Я езжу к маме в деревню Тверской области. И только после этого иду петь оперу, потому что мама меня научает, как петь». Видите, какая была связь с народом.

Громадный секрет

— Владимир Иванович, что главное для дирижера?

— Когда дирижер становится за пульт, он должен знать лучше любого оркестранта, что надо делать, — и заколдовать его, не говоря ни слова: только руками и движением души. Это самое главное, много объяснять музыку не надо. Некоторые дирижеры, прежде чем дирижировать, говорят, говорят... Зачем? Дирижер — самая секретная профессия, самая непонятная. Почему сегодня вы играете с оркестром симфонию, а завтра будет играть другой дирижер с этим же оркестром и та же музыка зазвучит по-другому? Лучше или хуже, но она будет другой. Тут заложен громадный секрет, и никто не может раскрыть его.

— Есть выражение, что дирижер — профессия второй половины жизни.

— Правильно!

— Вам сейчас легче или труднее с оркестром взаимодействовать, чем когда вы были молодым?

— Легче. В 15 лет можно промахать партитуру, но понять ничего нельзя. Дирижерская профессия — для человека зрелого, когда набираешь опыт, знания. И не только о композиторе, а обо всем. Тот же Караян какими-то сочинениями не дирижировал до 40 лет, просто не брался за них — не был готов. Симфониями Брамса, например.

Но вообще всё это сложно объяснить словами. Слыша звучание оркестра, публика не может понять, почему это хорошо, а другое плохо. Зрители просто чувствуют, что их что-то соединяет с музыкой, — значит, хорошо. А если не соединяет, тогда и говорить не о чем.

Справка «Известий»

Владимир Федосеев окончил Ленинградское музыкальное училище и Московский музыкально-педагогический институт имени Гнесиных (ныне — Академия имени Гнесиных) по классу баяна. В 1957 году поступил в качестве баяниста в Оркестр русских народных инструментов Центрального телевидения и Всесоюзного радио, в 1959-м стал его худруком и главным дирижёром, а в 1974-м перешел на аналогичную позицию в Большой симфонический оркестр Всесоюзного радио и Центрального телевидения (БСО им. Чайковского), которым руководит по сей день. Народный артист СССР, полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством».

Читайте также
Реклама
Прямой эфир