Элен Гримо: «Россия для меня — страсть, бесстрашие, сердечность»

27 сентября этуаль французского пианизма Элен Гримо выпустит компакт-диск с двумя фортепианными концертами Брамса, а 6 сентября вживую исполнит первый из них в Москве. Мадемуазель Гримо рассказала корреспонденту «Известий», почему она не признает существования русской фортепианной школы, но за Михаилом Плетнёвым готова идти куда угодно.

— Знаю, что вы любите Брамса всю жизнь, но на первый взгляд трудно вообразить более контрастное сочетание, чем вы и он. Это притяжение противоположностей?

— Брамс изначально был во мне, хотя и вправду можно привести много аргументов против нашей связи. Это таинственная связь, которая сформировалась на очень глубоком уровне. Она глубже, чем такие рациональные вещи, как различия национальных культур или жизненный опыт. В этой иррациональности и заключается магия моих отношений с Брамсом.

— Он не кажется вам чересчур сентиментальным?

— Напротив, я ощущаю в нем самоограничение. Классицистское начало, удерживающее музыку от того, чтобы вылиться за края формы. Экспрессия втиснута в строгие рамки, и от этого она обретает еще большую силу.

— Почему вы решили записать диск с одним дирижером — Андрисом Нелсонсом, но с двумя разными оркестрами — Венским филармоническим и Баварского радио?

— Отчасти это стечение обстоятельств, отчасти — моя убежденность в том, что два концерта Брамса — это две разные вселенные. Первый более немецкий, второй более венский. Я решила, что записать их с двумя «соответствующими» оркестрами будет идеальным решением.

— Михаил Плетнёв — весьма убежденный музыкант со сложившимися взглядами. Очевидно, с ним вам предстоит играть Первый концерт иначе, чем с Нелсонсом? Или вы всегда добиваетесь той интерпретации, которая нужна именно вам?

— Некоторых вещей я буду добиваться всегда и с любым дирижером. Но главное условие — доверие к своему партнеру. Я помню, как видела Плетнёва последний раз. Это было здесь, в Москве: я играла с Владимиром Юровским и Российским национальным оркестром, а Плетнёв нас слушал и потом пришел за кулисы. Он сказал мне и моему молодому человеку, что прекращает карьеру пианиста и сосредотачивается на дирижировании. Для меня это была страшная трагедия, потому что он — один из немногих настоящих гениев музыки. Так вот: когда ты настолько уважаешь человека и веришь в него, не важно, что он будет делать на сцене, — ты готов идти за ним в любом направлении.

— Сейчас он, кажется, возвращается к фортепиано.

— Дай Бог.

— Вы начинаете день, играя Баха. То же самое делали Стравинский, Шостакович и многие другие. Почему именно утром? В Бахе есть что-то кофейно-бодрящее?

— Скорее что-то очищающее. Бах прочищает мысли, и это очень полезно для здоровья. Даже его композиторская техника производит на меня какое-то оздоровительное действие.

— Кто для вас номер один в русской музыке. Рахманинов?

— Да.

— Почему?

— Меня привлекают его благородство, достоинство, честь. И смелость тоже — ведь он шел против течения, против музыкального мейнстрима его эпохи. Одни скажут, что это не смелость, а глупость, другие — что у него не было выбора, он не мог писать иначе. Но я все-таки уверена, что среда оказывает мощное давление на человека. И поэтому очень ценно, когда все вокруг меняется, а тебе по-прежнему есть что сказать. Рахманинов неповторим, его индивидуальность незаменима в этой вселенной.

— В 1986 году вы участвовали в конкурсе Чайковского, но остались без премии.

— Да, я не прошла полуфинал. Мне было 16, я только что окончила Парижскую консерваторию и собиралась поехать на конкурс Бузони. Но в один прекрасный день в холле консерватории увидела брошюру конкурса Чайковского — я тогда зачитывалась русской литературой — и поняла, что хочу поехать во что бы то ни стало.

— Решение жюри было справедливым?

— Меня оно совсем не волновало. Репертуар был не готов, я не строила никаких надежд — просто хотела приехать в Москву. Конкурс был лишь предлогом.

— Как вы думаете, существует ли сейчас русская фортепианная школа?

— Все говорят о русской школе, но, на мой взгляд, ее никогда не существовало. Если даже посмотреть на Рихтера, Гилельса, Горовица — все они современники, — вы не найдете между ними никакого общего знаменателя. Ни в манере игры на инструменте, ни в технике, ни в подходе к музыке. Ясно, что у пианистов, рожденных в России, было превосходство над всеми остальными — это единственное, что их объединяет.

— В превосходстве виновата наша система музыкального образования?

— Наверное, да, и еще умение вытаскивать индивидуальности на поверхность, выпускать их в свет. Советская система в этом плане была очень успешна.

— То есть образовательная система тоталитарного государства вытаскивала наружу индивидуальности?

— Несомненно. Не знаю, стоило ли это жертв, принесенных обществом, но сопротивление системе позволяло людям подняться на новый уровень.

— В Европе сейчас есть чему сопротивляться? Я не про кризис, конечно.

— Помимо апатии и разочарования, в Европе сейчас много серьезных проблем. Интересно, что они нам дадут — какой потенциал для переосмысления себя, для перерождения континента.

— Существует ли специфика женского пианизма?

— Нет. Если слушать пианиста «вслепую», невозможно отличить мужскую игру от женской.

— Согласны ли вы с тем, что для успешной карьеры в классической музыке сегодня нужно иметь красивую внешность?

— Такое утверждение весьма высокомерно по отношению к слушателям, потому что из него следует, что люди не способны думать и понимать. Марта Аргерих начала карьеру полвека назад. Сыграла ли внешность какую-то роль в ее успехе? И даже если сыграла, какая разница? В конце концов, харизма и чары, которыми она завлекала людей, не имеют значения, потому что игра Аргерих сама по себе была абсолютной сенсацией. А вы думаете, внешность влияет на строительство карьеры?

— Я просто иду в музыкальный магазин, перебираю диски, и с подавляющего большинства обложек на меня смотрят красивые лица. Выходя на улицу, я не обнаруживаю той же пропорции.

— Да, есть некоторая проблема в том, что все лучшие исполнители — Марта Аргерих, Анна Нетребко, Юджа Ванг, Катя Буниатишвили, Иво Погорелич — все они красивые люди. Но, может быть, внешняя красота — лишь выражение того, что внутри них? Я склонна объяснять это так. Ну а если даже зависимость между внешностью и музыкальной карьерой существует, то она лежит в самой основе существования нынешнего общества. Что мы можем с этим поделать?

— Вы открыли в США Центр защиты волков, а позже сказали, что, подружившись с хищниками, ощутили в себе дикое, первозданное естество.

— Думаю, что оно присутствовало во мне всегда и всплыло на поверхность, когда я столкнулась с животными.

— Ваша фортепианная игра после этого изменилась?

— Некоторые говорят, что изменилась в худшую сторону, потому что я стала меньше заниматься. Учитывая, что в музыку я пришла поздно — в восемь с половиной лет, — объем ежедневных занятий в моем случае очень важен. Но я не переживаю по этому поводу, поскольку знаю: я должна была сделать то, что сделала. Да, когда целиком погружаешься в какую-то сферу деятельности, то рискуешь потерять здравый взгляд на мир. Эту цену приходится платить. И я свою цену заплатила. Если бы довелось жить заново, сделала бы так же.

— Говорят, вы большой знаток русской литературы. Что вас в ней привлекает?

— Меня манит русский тип мировоззрения. Во-первых, способность бесстрашно смотреть в самые темные и страшные уголки существования. В русской культуре, да и в русской жизни всегда много трагедий, трудностей и испытаний. Многие из них кажутся совсем не необходимыми, но без них целое не было бы таким прекрасным. Во-вторых, это способность к перерождению, к тому, чтобы переделать себя заново, вынырнуть из темноты. В-третьих, у меня всегда было ощущение, что в жизни русских очень многое связано с интуицией. Ведь мышление — двойственная вещь. Это как компьютеры: они прекрасные слуги, но ужасные хозяева. Все, что основывается лишь на мышлении, — обман.

— Сформулируйте, пожалуйста, специфику Франции и России тремя словами.

— Франция: непочтительность, одухотворенность, высокомерие. Россия: страсть (в истинном смысле этого затертого слова), бесстрашие, сердечность.