Симоне Фермани: «Главный подарок Верди — способность дирижировать» | Статьи

«Геликон-опера» не боится обвинений в семейственности: премьерой «Бала-маскарада» Верди 4 и 5 сентября здесь будет дирижировать праправнук великого композитора, маэстро Симоне Фермани. Единственный прямой потомок Верди рассказал корреспонденту «Известий» Ярославу Тимофееву, почему не борется за права на наследство и за что в родной деревне его считали сумасшедшим.

— Как вы оказались за пультом «Геликона»?

— По чистой случайности: в прошлом ноябре в Риге мы познакомились с мистером Бертманом. Говорили о музыке, о «Бале-маскараде», и он поразил меня новой концепцией этой оперы, которая родилась в его голове. Мы общались все больше, и в одно прекрасное утро он спросил: «Почему бы тебе не продирижировать «Балом-маскарадом»?» Я согласился.

— Русская вокальная школа всегда считалась довольно далекой от принципов бельканто. Как вы считаете, могут ли выпускники российских вузов петь Россини, Беллини, Верди?

— Думаю, что да. Русские певцы очень хорошо технически подготовлены. Но есть такая штука, как речитатив, его много в том же «Бале-маскараде». Это чисто итальянское явление, его трудно экспортировать. Если бы кто-нибудь смог рассказать вашим певцам, что речитатив — это разговор, а не пение, тогда русские были бы идеальны в итальянской опере. Впрочем, это проблема не русской школы, а всех зарубежных школ.

— Очевидно, нужно понимать не только то, что это разговор, но и о чем разговор?

— Знать язык, на котором написана опера, — самое главное. Если я, не говоря по-русски, буду дирижировать Чайковского, я не пойму, что скрыто внутри истории, которую он рассказывает. Чайковский — мой любимый композитор-симфонист, но я не берусь за его оперы. Очень хотел бы выучить русский — это очень музыкальный язык, в нем много гласных, много орнамента и мелизматики.

— Вы говорите, что построили карьеру независимо от «родственных связей» с Верди.

— Дело в том, что ни я, ни кто-либо другой до последнего времени не знал, что я являюсь потомком Верди. Моя бабушка перед смертью рассказала, что наш род происходит от великой певицы, супруги Верди Джузеппины Стреппони. Она вспоминала, как каждый месяц эта великая звезда приезжала в ее бедный дом в шикарной карете, запряженной четырьмя черными лошадьми, чтобы навестить свою дочь. Это сложная и грустная история. Когда Джузеппина Стреппони в 1851 году забеременела, она еще не была замужем за Верди. Вы прекрасно понимаете, что если бы у нее появился внебрачный ребенок, случился бы грандиозный скандал. Для публичной персоны, каковой была Стреппони, да и для Верди в те времена это означало бы неминуемый конец карьеры. Стреппони приняла решение бросить свою дочь — мою прабабушку Луизию Фьяндрини.

— Как вы об этом узнали?

— Таков был рассказ моей бабушки, и до недавнего времени я не очень о нем задумывался. Но в 2000 году вышел фильм о Верди, в котором знаменитый музыковед Мэри-Джейн Филипс-Мэтц рассказала о своем открытии: она доказала, что у Верди и Стреппони был внебрачный ребенок. Но не знала, кто именно. После этого мы с моим братом-тележурналистом провели большое расследование и доподлинно установили, что эта дочь — наша прабабушка. Нотариус, в дом которого Стреппони отдала ее на содержание, подделал все документы о ее рождении. Были подставлены фальшивые цифры и фальшивые подписи. Факты скрывались особенно тщательно еще и потому, что Наполеон III тогда принял закон о 10-летнем тюремном наказании для родителей, оставивших своих детей.

— Верди был согласен на эту фальсификацию?

— Понимаете, Стреппони была представительницей оперной элиты, а Верди — тогда еще малоизвестным композитором. Джузеппина фактически сделала ему карьеру, в том числе благодаря тому, что пела главные партии в его операх. Верди от нее зависел и не мог противостоять ее решению. Но он был очень зол. «Риголетто» — опера, написанная в том же 1851 году, — это история об отце, страстно любящем свою дочь. Давление общества, необходимость расставания с близкими и любимыми — эти темы легко прослеживаются в разных произведениях Верди.

— Как сложилась судьба его внебрачной дочери?

— Она выросла в чужом доме, но Стреппони и Верди платили за ее образование. Каждый раз, когда Стреппони приезжала навестить уже взрослую дочь, она предлагала Луизии вернуться. Но та отвечала отказом. Меня часто спрашивают, почему я не претендую на наследство Верди, не занимаюсь его авторскими правами. Именно потому, что моя прабабушка сказала «нет», я говорю то же самое. Для меня не важно владеть домом Верди или распоряжаться его наследием. Главный его подарок мне — это способность понимать оперу и дирижировать.

— Осознание родства с гением как-то повлияло на вашу жизнь?

— Оно дало мне ответы на многие вопросы, позволило понять себя. Я с детства был помешан на опере. Не гулял во дворе, не играл в футбол, а сидел за роялем и слушал всяческие записи. Потом обнаружилась еще одна моя особенность: разговаривая с человеком, я мог сразу же точно определить, какой у него тип певческого голоса. Страсть к дирижированию тоже проснулась во мне ни с того ни с сего. А рос я в маленькой деревне, и никто меня не понимал. В моей семье не было музыкантов. Сверстники считали меня сумасшедшим.

— Никто из музыковедов не пытался оспорить ваше родство?

— Еще недавно никто вообще не знал про эту историю. Сейчас мы с братом издали книжку и разослали ее множеству музыкантов и ученых. Приходят восторженные отклики — эта история многих увлекла.

— В последнее время некоторые западные музыканты отменяли поездки в Россию из-за процесса над Pussy Riot и закона о гей-пропаганде. Перед вами такой вопрос не стоял?

— Я считаю, что каждая страна имеет право устанавливать на своей территории свои законы, но при этом нужно уважать разные мнения. Даже если спорный закон принят, его можно изменить с помощью дискуссии и поиска общих решений. Я не люблю делить все на черное и белое. В мире больше не может быть диктатур, потому что в диктаторов уже никто не верит. Россия и Запад должны общаться и сотрудничать. Наша цель — развиваться, а не бороться друг с другом. Если будем бороться, значит, не будем расти.