Сента и ветряная машина вернули «Летучему голландцу» романтизм
Прологом к началу деятельности свеженазначенного худрука оперной труппы Михайловского театра стал «Летучий голландец». Спектакль воспринимался как бенефис г-на Бархатова и его коллег по оформлению сцены: мощный поток визуальной информации, за которым нужно было следовать неотрывно, чтобы хоть что-то понять, отодвинул музыку глубоко в арьер.
Поддавшись, Василий Петренко и театральный оркестр играли скромнее и площе, чем в недавних «Кармен» и «Сельской чести». Впрочем, иногда у дирижера просто не было выбора: к примеру, свою выходную арию Голландец должен был петь так далеко от авансцены, что музыкантам приходилось «шептать».
Увлекшийся игрой в сложность, Бархатов построил не только причал на фоне моря, но и три кабины, в одной из которых дана двойная экспозиция: видео вперемешку с реальной актерской игрой. Таким образом, в самые тяжкие минуты глазу зрителя приходилось скользить по пяти точкам, то и дело натыкаясь на уже почти упущенные мизансцены. Вдобавок мелькали многочисленные даты, которые, как рассказал «Известиям» постановщик, напоминают о годах сильных штормов, случавшихся каждые семь лет, — точь-в-точь как выходы Голландца на сушу.
Впрочем, никакого Голландца в постановке нет, как нет и его призрачного корабля с суровыми моряками. Есть киноактер (Йоханнес фон Дуйсбург), который в молодости прославился ролью легендарного проклятого капитана. И есть Сента (Асмик Григорян), выросшая на этом фильме. Актер рвется из кино «наружу» — жаждет обрести вечно любящую супругу в реальной жизни, да так сильно, что порой плюет на сценарий и исповедуется в камеру «от первого лица». А Сента, наоборот, мечтает из постылого быта попасть в кино — к тому самому Голландцу, которого в жизни не встретишь.
Когда состарившийся артист появляется на пороге ее дома, кажется, что мечта сбылась. В минуту счастья откуда ни возьмись спускаются камеры, появляется хромакей (зеленый задник): г-н Бархатов недвусмысленно намекает, что идиллия возможна не в Голландии, а в Голливуде.
Так и есть: выясняется, что Голландец давно превратился в психа, почти что Джека-потрошителя. Разочаровавшись в женской верности, он душит и топит своих суженых. В чемодане на колесиках (прикатившем из прошлогоднего байрейтского спектакля Яна Филиппа Глогера — г-н Бархатов говорит, что совпадение случайно) он возит идиотский реквизитный костюм, который надевает на каждую избранницу. Когда обвинения в неверности предъявляются Сенте, решительная девушка находит неожиданный выход: положив головку на плечо Голландцу, она одним выстрелом вышибает мозги себе и кинолегенде. Обещала быть верной до гроба — выполнила обещание.
На решительных действиях и таланте Асмик Григорян и держится спектакль, в котором хватает всего, кроме главного — вагнеровской страсти, раздутых парусов настоящего романтизма.
Голос Григорян оказался не только способен на глубокое легато, основу вагнеровской «бесконечной мелодии», но и наполнен бескомпромиссной внутренней силой. И проблемы с верхним си (на этой отметке плещется весь штормовой третий акт), и порой неточную интонацию даже не надо было прощать — на них невозможно было отвлечься, потому что Сента жила, а не пропевала роль.
На ее фоне Голландец, стоявший истуканом большую часть спектакля, выглядел серо. Г-н Дуйсбург, безупречный в роли моряка-злодея в недавнем михайловском «Билли Бадде», остался злодеем и здесь. Его выразительная внешность сдвигала фабулу в сторону «красавицы и чудовища», но даже романтизма à la Квазимодо, увы, не получилось.
«Летучий голландец» стал историей про Сенту — сильную и неприспособленную к жизни, одинокую защитницу легенды в сером земном мире. Единственной соратницей госпожи Григорян в стремлении оживотворить спектакль была мощная и безотказная ветряная машина за сценой, создававшая бури.
С последней попытки шторм накрыл и затопил весь город. Завершая оперу с юмором, которого, надо признать, Вагнеру порой не хватает, Бархатов завесил сцену экраном с кадрами подводной съемки. Под умиротворенные пассажи арфы снует множество мелких рыбешек, среди которых царственно проплывает одна большая. Хотел того режиссер или нет (говорит, что нет), но получилось наглядное моралите всего спектакля: живности много, акула — одна.
