Как же обиделись на Пелевина! «Солнышко русской литературы» закатилось. И дело вовсе не в политике — просто очень скучно, бессодержательно, бессюжетно. Слишкоммногабукав, в общем!
Самое, конечно, обидное, что певец вампиров и лисиц оказался амбивалентен, как вампир, и тем самым хитер, как лисица, — ему ведь даже нерукопожатность так сразу не припаяешь (ничего, припаяют еще!): уж в чем-чем, а в преступном лоялизме автора «Снаффа» обвинять даже Язык (ЕВПОЧЯ) не повернется.
Между тем обижаться глупо, ибо — вынужден повториться (впервые написал об этом после предыдущей серии тетралогии про космонавтов, халдеев и вампиров, в 2006 году) — абзац, посвященный Пелевину в энциклопедии будущих времен, абсолютно предсказуем: «выдающийся русский писатель-сатирик конца XX — начала XXI века».
Выдавая себя за постмодерниста, коммерческого писателя, буддостроителя и пустоискателя, Пелевин исподтишка продолжает (не будем спорить о масштабе) очень старую и очень внятную литературную миссию — миссию Свифта и Салтыкова-Щедрина. Пелевин — в своих главных проявлениях — это математическая точность припечатывающих формулировок, способность к мизантропической отстраненности такого накала, что злободневщина поднимается до уровня абстрактных алгебраических выражений, сохраняющих внятность и применимость на протяжении веков (хотя и выводились они на почве самой грубой и примитивной реальности). Остроконечникам, тупоконечникам и йеху — 300 лет, «съеденному чижику», «органчику» и Угрюм-Бурчееву — примерно 150, и есть основания предполагать, что «демократия» (происходящая от «демоверсии»), «легенда для нашего бренда», нефтеносная черная корова, Великая Мишъ и Occupy Pussy вполне способны пережить на десятки лет и выйти далеко за национальные границы ареала проживания породивших их тори, вигов, градоначальников и начальников пиара, гламура, дискурса и протеста.
Мизантропией и точностью Пелевин не исчерпывается. Главное, что дополняет и расширяет мрачный мир его сатиры до мира как он есть, превращая «пространство Пелевина» в пространство, соразмерное и сопоставимое с жизнью, — это искренность и сила интереса автора к этой самой жизни.
Начисто лишенный (причем с первых литературных опытов) «гражданственных» иллюзий, неотъемлемо присохших к нашей «поэзии-больше-чем-поэзии», высказавший все, что можно было высказать о «роли интеллигенции в революции», в раннем рассказе «Хрустальный мир», Пелевин — не обличитель действительности. В отличие от множества все более рукопожатных граждан и поэтов Пелевин ни на секунду не зажмуривается. Видимо, ему интересно: иначе не понять энергичной классификаторской самодеятельности, которой занимается Пелевин, сооружая свои циклы-кляссеры, в которых есть про всё: про социально-политические режимы («Омон Ра» — «Поколение П» — «Ампир В» — «Бэтман Аполло»), про мытарства души («Чапаев и Пустота» — «Жизнь насекомых» — «Числа» — «Священная книга оборотня») и т.д. И можно долго ждать, пока Пелевин испишется и исчерпается, не понимая самой природы его неисчерпаемого, как электрон и Вселенная, исследовательского творчества.
Такая интенсивная исследовательская вовлеченность в реальность порождает нарастающее дистанцирование от участия в исследуемых феноменах. Как известная героиня анекдота про станки и многостаночницу, Пелевин в быту (имхо, конечно же) вываливается из тусовки не ради пиаровской стратегии издательства (будь то «Эксмо» или «Вагриус») — а просто потому, что это невозможно — превращаться в какую-то пятиногую собаку-Павлова, в жажде постижения себя мчащуюся по кругу за собственным хвостом.
Но отношения с реальностью усложняются. Главный, если не единственный, реалист среди современных русских писателей, Пелевин все более одинок: его читатели в массовом порядке переходят в виртуальный мир пелевинских фантасмагорий. И не удивительно, что им теперь читать его попросту обидно.
Пока дошло только до одной из сторон «принудительного дуализма», о котором рассуждают в новом романе Пелевина вампиры с халдеями, не желающие оставлять кормовым людишкам права выбирать из предлагаемых «да» и «нет» вариант «а пошли вы на...» Кривляющиеся на стене тени обвинили посюстороннего наблюдателя в том, что он все никак не заткнется и не оставит их погружение в вампирическую бездну без комментариев. Их можно понять: «в пустоту, назад и вниз» гораздо приятнее лететь, когда тебе об этом не напоминают из года в год громко и ехидно, сквозь навеянные агентством «ИШТАР-ТАСС» золотые сны о борьбе сил добра и правды против ума и справедливости (как-то так). Наверное, Пелевину относительно повезло в том, что вторая сторона его попросту не читает. Но легкой судьбы ему предсказывать не приходится.
Потому что Настоящий Сатирик — это, конечно, не только исследователь грехов мира, но и губка, впитывающая боль и горечь их последствий. С последствиями для себя. Все они очень разные — настоятель Дублинского собора Свифт, вице-губернатор Салтыков (надворный советник Щедрин), чисто писатель Пелевин. Но путь их — подобно пути туборгмена с последней страницы «Поколения П» — насыщен грустью и усиливающимся одиночеством. Точный и жесткий — но всё-таки веселый — стёб, в котором так приятно участвовать, когда вокруг мельтешат забавные лилипуты, смешные головотяпы и трогательные человеконасекомые, сменяется смехом сквозь кровавые слезы в окружении йеху, господ ташкентцев и вампиров с халдеями. Пелевину сейчас нелегко, а будет еще труднее. Долгое и тяжкое угасание Салтыкова-Щедрина, предсмертное молчание Свифта — это издержки того литературного метода, о носителях которого, в отличие от лирических поэтов, можно сказать: «Он времени заложник у вечности в плену».
