Говорят, в этом году очень хорошо действуют прививки. Эпидемии гриппа пока что нет. Но знаете — лучше бы это был грипп. Можно птичий. Или даже свиной. Вирусы — они всяко менее опасны, чем другие сущности, которые — имя им легион — и в свиней часто вселяются, но особенно эффективными оказываются в душах людей. «...Там древней ярости еще кишат микробы: Бориса дикий страх, и всех Иванов злобы, и Самозванца спесь — взамен народных прав...» — так убедительно диагностировала Анна Ахматова то, что происходит сегодня в нашем коллективном малосознательном.
Главных симптомов два — ожесточение и упрощение. Все сигнальные системы редуцированы до распознавателя «Свой — чужой». Кто не свой — тот чужой! Кто не с нами — тот с ними! Бей одно — спасай другое! А главное: чем дальше — тем проще!
И вот добрейшей души человек, слегка располневший Дон Кихот демократической аналитики Георгий Сатаров обращается со своим новогодним приветствием уже не к «жуликам и ворам» — а к «подонкам и нелюдям». Это проще. Намного более проще. Потому что «жулики» — это такие плохие люди. Их надо судить-рядить, потом в тюрьме держать, потом, может быть, выпускать на волю, в глаза им смотреть. А нелюди — это нелюди. Мутанты, шерсть на носу. Более того, если ты сомневаешься в праве Сатарова и прочих на отделение агнцев от козлищ — то ты уже биологически самоопределился как нелюдь. Иди в угол и оттуда огрызайся, пока не сдохнешь или... или не загрызешь кого-нибудь в ответ.
А что до закона имени Екатерины Лаховой (давайте остановимся на таком варианте — и про имя правда, и не кощунственно звучит) — так он, конечно же, довольно жестокий закон. И если о содержании его можно в принципе спорить по существу, то по процедуре — очень жестокий. Прежде всего по отношению к тем, кого (и как) принуждали этот закон сначала (давай-давай!) единогласно принимать, а потом тут же, не сходя с места (мели, Емеля!) обосновывать, огрызаясь. В общем, может быть, и не людоедский, но вполне самоедский закон. Еще раз: мы услышали много убедительного: и про «закон Магнитского», нарушающий аксиомы права, и про то, что «америкосы» сами — ну, конечно, не «негров вешают», слава Богу, не эпоха маккартизма на дворе, но уж арабо-антиамериканцев пытают, это точно. Ну и про тяжкую долю наших детей, попавших к недобросовестным усыновителям в США, и про трагическую судьбу мальчика из Псковской области — и про это было сказано, и изрядно сказано. И конечно, следовало бы и на американский закон жестко ответить, и своих граждан (да хоть и не своих) под защиту взять, и порядок с усыновлениями навести, не говоря уже о преодолении массового сиротства в собственной стране... Но. Мой отец в таких случаях говаривал: как хорошая мысля, так приходит опосля. Вот и пришли все эти хорошие мысли уже опосля того, как сплясали на глазах у изумленной публики танец, единственной целью которого было: уесть, уесть, уесть этих гадов! Этих америкосов, журналюг, пятую колонну, в общем, этих подонков и нелюдей!..
Мгновенно извратилась сама стилистика политического конфликта. Какая там дискуссия — когда наших бьют! Какие там аргументы — ты что, с этими подонками против нашего лидера? Или ты с этими подлецами против недоеденных детей? Уже даже не «кто не с нами, тот против нас», а «кто не против них», причем на разрыв тельняшки, — тот не то чтобы против нас, а распоследний враг и предатель.
Вирус ненависти — это такая гадость, что если уж он проник в общественный организм, то единственное, что остается в этом организме положительного, — это обратная связь. А положительная обратная связь — это много хуже, чем даже положительная реакция Вассермана (не Анатолия). Строго в математическом смысле. Отрицательная обратная связь — когда на тревожный сигнал организм реагирует так, чтобы минимизировать причину тревоги. А положительная — когда в ответ на этот сигнал рявкают погромче, чтобы голос тревоги перекричать и заглушить. В первом случае конфликт гасится. Во втором — организм идет вразнос, пока не взорвется в клочья.
Сегодня в обществе, пораженном микробами ярости, невозможны никакие шаги навстречу друг другу. Потому что в оппоненте не видят другого — в нем видят иного. Чужого. Биологически враждебного. И тогда — если тебя спросят об одном и том же восемь раз, то это не повод усомниться, сманеврировать, сделать то же самое, но чутка по-другому, а наоборот — наотмаш! Единогласно! Всем народом! Двадцатью региональными парламентами! И тогда — если тебе попытаются объяснить в подробностях логику принимаемых решений и даже убедительно объяснят, ты ничего не сможешь в этом разглядеть и услышать, кроме особо изощренного — по закону подлости — лицемерного издевательства. Ну и... «Пусть выше гор, до самых облаков, дымящееся мясо громоздится...» Или как там было у Швейка — в брошюре «Самовозбуждение к смерти за императора»?
Но самое главное — это не разрыв коммуникаций между властью и «оппозицией». Главное — это детский вопрос молчаливого большинства: «Папа, а ты с кем только что разговаривал?» Энергетика неприязни, убежденность в единственноверности своего взгляда на мир в такие периоды сталкивается с тем, что собственно люди, народ, большинство полностью утрачивают нить. О чем? Кого? За что? Одно только понятно: ненависть — с двух рук — стала мейнстримом. Презирать и расчеловечивать друг друга стало модно. И это единственное, что может усвоить и в конце концов как-то воплотить в жизнь «безъязыкая улица» — та, о которой грезил Маяковский накануне 1917 года. Та, которую пытаются перетянуть на свою сторону в 2013-м Башар Асад («давайте мириться, только не с агентами иностранных государств» — притом что таковыми считаются все, кто против Асада) и «друзья Сирии» («давайте прекращать войну, только вот Асада сначала убьем»)...
И не время спорить, кто хуже. Оба хуже. Хуже — рукопожатные интеллигенты, которые так долго, так давно и так бесстрашно — не потому, что смелые, а потому, что всерьез им пока не страшно, — навязывают интеллектуальной элите общества приемлемость моральной ксенофобии (в конце концов милейшая либеральная журналистка сочинила свою книгу про «кремлевских мутантов», которые «только с виду люди», еще в 2003 году, причем до Ходорковского). Ну и, конечно, хуже — «технологическая обслуга» власти. Которой хватает и опыта, и меры ответственности, и страха (не потому, что она такая трусливая, а потому, что представляет, что может получиться) — но почему-то напрочь отказали мозги! И которая вместо жизненно необходимой стране стратегии охранительства (полицейское государство, да, пусть так) вдруг бросается на всех в остервенении впавшего в истерику охранника и превращается в государство ментовское. Страшное в своей истерике и тем, от кого оно пытается охранять власть, и самой власти, которая, не забудем, тоже состоит из людей (а вовсе не нелюдей) и может — чисто по-человечески — впасть в истерику. Именно тогда наступают времена, о которых вспоминал младший современник Ахматовой — Арсений Тарковский — такими словами: «когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке».
