Тележурналист Леонид Парфенов: "Намедни" - никакое не ретро"
Книгу Парфенова трудно назвать печатной версией телепрограммы "Намедни" не только потому, что тексты исправлены и дополнены. Просто сегодня эти экскурсы в позднесоветскую историю вызывают совсем другую реакцию зрителей и слушателей. В причинах такой метаморфозы разбиралась обозреватель "Недели" - вместе с Леонидом Парфеновым.
"Не привирая задним числом"
вопрос: Что отличает книгу от телепередачи?
ответ: Во-первых, телевидение 1960-х было ограничено вялой, старой, неинтересной советской кинохроникой - из-за этого в телеверсии и был придуман экран, через который мы все это смотрели. Во-вторых, каких-то тем в телепроекте не было вообще - от диафильмов до побега Нуреева.
Так, мы умудрились в телеверсии сделать сюжет про трудности назначения прима-балерины Большого театра Майи Плисецкой на гастроли в США в 1962 году, поскольку у нее там было много родственников. Но эту историю невозможно было понять без знаменитого прыжка Рудольфа Нуреева в аэропорту Ле Бурже. Этот побег потом поставил все триумфальные гастроли под сомнение, потому что соблазн остаться на Западе был у каждого солиста Кировского или Большого театра. И таких вещей было много.
в: Но принципиальное отличие все же в другом?
о: Мы делали телевизионный проект, полагая, что советское - уходит, вытесняется российским. А прошло время, и оказалось, что российское повторяет, продолжает советское. У меня часто спрашивают, советская ли эта книга или антисоветская. Но проблема в том, что антисоветской оказывается история: социализм доказал свою нежизнеспособность. А мы живем в эпоху ренессанса советской античности. Я же пишу в предисловии, что страна сегодня служит в армии, лечится в больницах, болеет за сборную, продает углеводороды, грозит загранице, поет гимн, смотрит телевизор, выбирает власть - по-советски. Это был главный мотив вернуться к телепроекту.
Нам надо было сложить такого кентавра, чтобы можно было его и читать, и смотреть: взял, за что-то зацепился, что-то вспомнил, чего-то вообще не знал... Мало ли, почему цепляет. Это должна быть долгоиграющая история, потому что читать книгу насквозь - не тот случай. Надо собрать все, понять и объяснить, что управляло этой цивилизацией, что несло эту позитивность, - но не привирая задним числом, не превращая все в нафталин, чтобы не получилось "Я вчера нашла совсем случайно у себя в саду, где Моцарт и Григ..."
"Телеграмма из Сорбонны в Политбюро"
в: Я так понимаю, что книга "Намедни" будет в четырех томах - по десятилетию на каждый том. 2000-е годы туда не войдут?
о: 2000 год как раз заканчивает четвертое десятилетие.
в: Но 2000-е?
о: Нет проблем. Я многократно проверял: каждый год дает, в среднем, 25 феноменальностей, которые войдут в историю. Уже понятно, что из 2008 года останется Обама, война с Грузией, экономический кризис... А Mini Cooper в 2007-м - пожалуй, нет. У меня были только критерии новизны и долговременности: это вошло в нашу жизнь и в ней осталось. Как раз на 25 и получается, плюс-минус три-четыре. Мы же когда-то сделали "Намедни" до 1991 года. Потом, разом, до 1999-го включительно. Просто вдруг сообразили, что Моника Левински - уже история.
в: Помните события, присутствовавшие в телевизионном "Намедни", которые вы исключили из книги?
о: Были какие-то вещи, которые дублировали друг друга. И нужно было выбрать, скажем, Визбор - это "Домбайский вальс" или "Милая моя, солнышко лесное"? Все-таки "Милая моя..." Потому что 1973 год, а 70-е - уже совсем сентиментальность... Романтика ушла, "Возьмемся за руки, друзья" в прошлом, осталось только желание сохранить свой маленький, совсем уж личный мирочек... Плюс "Семнадцать мгновений весны", где Визбор играет Бормана, и как его узнает вся страна. Это же не литература - это журналистика. Мы старались сохранять объективность.
в: Наверняка что-то легче показать на ТВ, чем писать об этом.
о: Есть темы, которые на телевидении решаются цитированием, - например, эстрада, масскульт аудиовизуальный того времени. А в книге - подите передайте, что было в акценте Эдиты Пьехи такого изысканного, отчего она считалась эталоном элегантности, заграничности, сладкой жизни... Что там вычитывали в этом акценте, который, вопреки всем законам, с годами не пропадал, а только крепчал, - непонятно. И масса таких примеров, когда тема либо суховата, либо с трудом передается в книжном варианте. Как написать про косыгинскую реформу - так, чтобы это было занятно, читалось и понималось?
А вот когда умер Муслим Магомаев, я перечитал наш текст и подумал, насколько удалось передать, кем он был для страны: жгучий брюнет в северной блондинистой стране, который с нездешней страстью пел на дюжине иностранных языков, при этом сам играл на рояле, раскидывал руки и вел себя бог знает как... Вроде что-то удалось...
Полностью материал читайте на сайте "Известия-Неделя"
