Тернистой морской дорогой
Так назывался мой репортаж 45-летней давности в "Известиях". Вспомнился же он в связи с обзором "Триумф и катастрофа", напечатанным в Историческом клубе три дня назад. Тогда, в 1962-м, я шел (а точнее - плыл) по горячим следам событий...
Итак, кульминация Карибского кризиса - 27 октября 1962 года. После Заявления советского правительства ночами в окнах нашего Генерального штаба не гасли огни. Много позже я прочитал признание военного министра США Р. Макнамары, который вечером того дня сомневался, увидит ли он назавтра восход солнца. Мир стоял на пороге атомной войны...
В тот день, 27 октября, с командировкой в кармане я улетал в Одессу, чтобы оттуда с одним из наших танкеров-сухогрузов отправиться на Кубу, как я полагал, в "пекло событий". Когда поначалу с этой идеей я пришел к главному редактору "Известий" Алексею Ивановичу Аджубею, он раздраженно выставил меня: "Что за мальчишество!". Но надо было знать нашего главного: журналистский азарт нередко бросал и его в детективные авантюры. Через десять минут он вызвал меня к себе, и я услышал окончание телефонного разговора по "кремлевке": "Да у него есть и загранпаспорт, и виза! Хорошо, отправляю его к Бакаеву". И уже обращаясь ко мне: "Ильичев (секретарь ЦК партии. - В.К.) согласился. Срочно отправляйтесь на инструктаж к министру Морского флота. Ему будет дана команда".
Виза у меня действительно была: весной оформлялся на авиарейс Москва-Гавана, который с тех пор неоднократно откладывался... И вот я - в кабинете Виктора Георгиевича Бакаева. Бросилась в глаза деталь интерьера - большой морской штурвал. Я увидел в этом символ-напутствие. А потом последовал собственно инструктаж: "Вы отправляетесь на танкере, который доставит на Кубу зерно. Вас будут облетать американские самолеты. Возможно, вас заведут в третий порт, попытаются досматривать и подвергнут личному обыску. Если до этого дойдет дело, насыпьте в носки зерна. Пусть видят, что мы идем на Кубу с мирным грузом. И о каждом таком облете шлите в Москву телеграммы...".
С тем я примчался в Одессу. Город встретил учебной атомной тревогой. Вскоре я познакомился с капитаном сухогруза "Лениногорск" Анатолием Григорьевичем Третьяком. На долгие, как оказалось, дни я переходил под его командование. 32-летний капитан, мой ровесник, сразу расположил к себе, мы перешли на "ты". Я проявлял нетерпение: "Когда же мы отходим? Как быстро придем на Кубу?". Толя вызвал "деда", старшего механика, и попросил рассчитать самый экономичный ход судна. Услышав ответ - 9 узлов (это почти пешком), капитан остудил мой пыл: "Вот и ладно. На Кубу сегодня торопиться не надо. Мы свое дело уже сделали". И рассказал, как его сухогруз перевозил в трюмах через Атлантику военную технику и наших солдат. Вот тогда действительно были и облеты, и провокации.
Один из "морских рассказов" я привел в своем репортаже: "Реактивный самолет проносится над судном ниже капитанского мостика... В любое мгновение он может задеть за мачту, или стрелу, или антенну. Летают и ночью, а это еще опаснее... Словом, куражатся, как захочется".
...Мы были в пути почти месяц. Но выполнить задание министра Бакаева мне так и не удалось: 31 октября, в день моей известинской публикации, конфликт был уже разрешен. Зато потом в Москве задним числом я прочитал в "Известиях" выступление нашего представителя Валериана Зорина на чрезвычайном заседании Совета Безопасности 23 октября под броской шапкой: "Пиратская мораль, духовная нищета, гнусные измышления". И вспомнил расска-зы капитана.
