Сыграли в кегельбан с монахинями

Вслед за шедеврами Яначека и Берга Дмитрий Бертман вновь представил столичной публике знаменитую оперу ХХ века, которая до того ни разу не исполнялась в России. В этот раз выбор пал на "Диалоги кармелиток" Франсиса Пуленка на либретто Бернаноса.

Дмитрий Бертман - удивительно талантливый оперный маркетолог. В 90-е его театр был замешен на скандале и глумливом оперном киче, но сменилось столетие, и "Геликон-опера", подобно кокотке, удачно вышедшей замуж за дворянина, постарался забыть свое скандальное прошлое и заняться просветительством. Многих этот прометеевский пафос опять ввел в заблуждение - где еще услышишь Берга, Яначека, Гретри, а теперь вот и Пуленка? Расчет прост: отсутствие альтернативы наверняка компенсирует огрехи исполнения - дирижерская "Маска", врученная Владимиру Понькину за "Лулу", тому подтверждение.

Отчаянный кураж при фактическом отсутствии в театре оркестра - то есть оркестр, конечно, есть, но эту группу совершенно чужих людей, не послушных никакому дирижеру (ни Рождественскому, ни Бражнику, ни Курентзису), равнодушных к музыке, невозможно назвать живым и действующим организмом. И если былая скандальность вполне допускала такой улично-переходный вариант музицирования, то нынешнее культуртрегерство с таким оркестром выглядит сомнительно. И на этот раз Владимиру Понькину удалось лишь достать из партитуры те многочисленные кирпичики-цитаты, из которых она соткана, будь то Мусоргский или Гершвин. Однако целого и тончайшего пуленковского полотна не услышал никто.

Сомнительно выглядели и заявления в пресс-релизе о том, что спектакль "Диалоги кармелиток" - про "уничтожение духовности", особенно в сочетании с неприлично пышным фуршетом для прессы с тремя переменами блюд - перед началом, в антракте и в финале. Заедать казнь семнадцати кармелиток критикам предложили сладостями. На большом экране в фойе демонстрировали одноименный фильм с Жанной Моро. Обложка буклета "продавала" финал постановки - на первой странице белые кегли, выстроенные в ряд, на последней - разбросанные на полу. Верные сценографы Бертмана - Игорь Нежный и Татьяна Тулубьева - были довольно лаконичны в декорациях. Они даже использовали современный свет, но только в горизонтальном проеме, который принимал форму то креста, то секиры и по которому несчастные кармелитки всходили на эшафот. Зато сеточка в сутанах напоминала монахинь из стрип-баров, а золото на шинелях и лицах солдат заставляло вспомнить советские фильмы-сказки 70-х.

В сюжете оперы на первый взгляд очень мало динамики. Одним словом - диалоги, но за каждым своя, вполне динамичная предыстория. Бланш де Форс, папина дочка, одержимая благочестием, паническим страхом и почти влюбленная в собственного брата, находит пристанище в монастыре кармелиток, где берет себе знаковое имя - сестра Бланш Святой Агонии Христовой. На дворе 1789 год, и тихая обитель становится источником опасности - монахинь в итоге приговаривают к смерти. Бланш доводится увидеть сначала тяжелую смерть старой настоятельницы, а затем коллективное согласие сестер взойти на эшафот. Не выдержав страха перед смертью, она сбегает из оскверненного солдатами монастыря в пустующий отцовский дом, но в итоге возвращается и принимает мученическую смерть вместе со всеми.

По всем схоластическим тонкостям, подводящим к мысли о том, что подлинное благочестие не в борьбе с собственными слабостями, а в смирении и молитве, Бертман прошелся поступью слона в посудной лавке. Одержимая гордыней и жаждой мученичества, мать Мария (Мария Масхулия) превращается у него в коварную злодейку и тайную греховодницу, которая в финале блудит со священником. Бланш конечно же спит в одной постели с братом, и, конечно, убежав из монастыря, она первым делом напивается в отцовском доме. Наталья Загоринская оказалась слишком эффектной и агрессивной (актерски и вокально) для роли испуганной Бланш. Жизнерадостная сестра Констанца, неплохо спетая Мариной Андреевой, гротескно "косила под дурочку", а тяжелая и подробная агония 59-летней настоятельницы превратилась у статной и исключительно голосистой Ларисы Костюк в мелодраму а-ля последний акт "Травиаты". Больше всего жаль гениальную роль мадам Лидуан - новой матери-настоятельницы, совершенно потерявшуюся и в режиссерской концепции, и в довольно бессмысленном и громком пении Светланы Создателевой.

Из душераздирающего финала режиссер устроил боулинг - солдаты забрасывали в проем гильотины белые шары, и с каждым следующим шаром и стуком ножа одной монахиней на помосте становилось меньше. Ход, конечно, сильный - Бертман умеет распоряжаться тем скромным театральным пространством, которое ему досталось. Но опять же сомнительный - сбиваем кегли, подразумеваем монахинь, катаем шары - уничтожаем духовность.