Бремя молчания

Эта история была бы страшно поучительна на предмет кромешной деревенской дури, тупых мотивов, подлых слабостей, если бы деда только побили. Это - классика жизни уже с конца 60-х. Тогда пошли такие "типичные" истории: напившийся сын вымогает у матери последнюю десятку на опохмел. Но убийство редко бывает иллюстрацией дури. Когда у деда Николая 15 лет назад в первый день весны вынули из петли единственного сына , любимого, последнего после четырех девочек, я думаю, это была самая страшная рана в его жизни. Страшнее простреленных легких на кромешной Курской дуге. Страшнее, чем подлое шило, нашаренное внуком в ящике стола. Вся семья деда Николая не поверила в то, что это самоубийство. Сестра упорно говорит: "Сашку повешали". Доказательств у нее нет, но вскоре погиб еще один Сашкин друг, а вослед еще двух его приятелей "в клубе повешали" - "там такое творилось". Всегда есть события, которые знает один Бог. И не потому, что на Божьем свете мало Шерлоков Холмсов, Порфириев Петровичей и придумавших их писателей. А просто жизнь так устроена, что что-то в ней остается сокрытым. Наверное, в семейной жизни Сашки и его жены была какая-то трещина, которая заставила деда Николая нарастить обиду на семью ушедшего сына - на невестку, на внуков. Или она выросла на пустом месте? После похорон он не пошел к невестке в дом на поминальный обед. Какое-то время после смерти сына невестка заходила в дом, дед смотрел сурово: зачем ходит. Невестка перестала. Дед был сердит на семью, но по делу-то заходил. Веревки надо было крутить втроем - он позвал внуков Сережку и Лешку. Дом собственный отписал внуку Лешке. Лешку любил больше, он был похож на покойного сына и, видимо, мягче характером. А у Сережки внутри укоренилась ответная дерзость неприятия деда. Дед виноват? Или мать? Или сам взрослеющий парень? За 15 лет они так и не поговорили, внук с дедом, невестка со свекром. Им не хватило одного разговора. Не о веревках, не об инструменте, не положенном на место, не о том, кто что взял без спроса и кто в чем друг перед другом виноват по хозяйству. Я не допускаю, что люди в деревне Гришино так одноклеточны, что не видят собственной жизни и не могут проговорить переживаемое. Не о категорическом императиве ведь надо вести речь - о собственной боли, обиде, достоинствах и недостатках, правде и лжи. Но, видимо, наша социальная психология подразумевает огромную подспудность. Иногда смешно читать упрощенные рецепты записных западных психоаналитиков: говорите, говорите. Поссорились - говорите, обиделись - говорите. Но похоже, что это спасительно для людей, для чувств, для отношений. - Отец моего мужа, - рассказывает дочь деда Николая Надежда, - как ни придет в гости, все рассказывает о войне. А мой отец почему-то все время молчал. Корреспондент искал встречи с матерью убийцы, чтобы поговорить о корнях семейных обид, она спряталась от разговора в погреб. Почему-то в связи с этой историей у меня всплывают начальные кадры "Зеркала", мучительность от невозможности сказать. А там, где люди молчат, там только ситуация разрешает накопившееся, накипевшее. Вот она и разрешила, ситуация. Я бы не стала упирать на то, что характеры деда и внука похожи. Чем похожи? Температурой вскипания? Вскипание не обязательно доводит до убийства. Дед был человек крутой, гневливый. Но ведь сказано: "гневайтесь, да не согрешайте". Не гнев довел внука до убийства. Скупое и старательное следствие вытащило два объяснения: не мог вытерпеть крика деда; испугался, что дед заявит на них в милицию. Делать не страшно, а отвечать (достаточно соразмерно) за сделанное - ни в коем случае. Эта дикая в своей неосознаваемости готовность оплатить некоторое свое удовольствие каким угодно чужим страданием. Это очевидно проступающее представление о неравности другого человека себе, неравности другой жизни и своей собственной. Ну и корифанское подталкивание под локоть " ударил - добивай!" Пошел - иди до конца. Культ псевдосилы. Тюрьма за спиной как машина по производству псевдомужчинности. Мужская жизнь предполагает драку. Но она предполагает и запрещенные приемы в этой драке. А к леску за домом деда Николая приехали как раз пятеро человек, не выучивших список запрещенных приемов. Били ведь по самым больным местам: избивали лошадь, зная, что дед с 45-го года конюх, дневал и ночевал на конюшне, занимался лошадьми, как людьми. Внутренний кодекс молодым людям нынче заменяет кураж. До какого-то момента внук явно куражился. Рэкетирский наезд на старого родственника - разве не кураж? Не сверхдоход ведь изымается - военная пенсия. А гоняния с ружьем по весне, заставившие деда поставить деревянные решетки на окна? А избиванье лошади? Кураж закончился, когда он схватил молоток. Это убийство ближе всего к разряду немотивированных или плохо мотивированных преступлений, самой большой криминальной и нравственной загадки позднесоветских 70-х. Тогда казалось, это знак испорченных времен. Неголодных, неэкстремальных, спокойных, и неуловимо испорченных. Что это теперь? В совершенно иных социальных реалиях? Знак испорченности человеческой породы? Человек верующий знает, что каждый из нас слаб и грешен, расколот первородным грехом, но каждый все-таки - образ и подобие Божие. Вот над этой пропастью и идет становленье Человека. Что-то оставляет в этой истории надежду. Мгновенное признание Сергея на вопрос следователя. В общем, не требующий этого признания. И что в тюрьме ему стало легче, чем было целый месяц на воле. Чтобы ни говорили, но внутри человеческой души убийство не стало такой же обиходностью и обыденностью, как в жизни. Что взвесила на своих весах его молчащая душа?