Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

28 сентября исполняется 110 лет со дня рождения Ираклия Луарсабовича Андроникова. Это был непростой человек, непростой уже одним своим именем. Он был не Андроников, а Андроникашвили из грузинского княжеского рода. Но главное в нем было то, что он совмещал ученую степень доктора филологических наук со званием народного артиста СССР.

Андроников стал телевизионной звездой еще во время, когда телевидение было черно-белым, а экран парадоксально называли голубым. И любили его не за пение, и не за сатирические номера, а за устный рассказ, чаще всего об истории литературы.

Жизнь Андроникова сама по себе напоминала литературную историю, и ее он тоже отразил в рассказах. Был у него рассказ «Первый раз на эстраде», где говорилось, как его хотели взять лектором в филармонию. «Я пришел домой, сел возле телефона и стал ожидать звонка. Так прошло... восемь месяцев!» Современники автора прекрасно понимали, что имелось в виду: в конце 1931 года Андроников был арестован по «Делу Детского сектора ГИЗа» вместе с Хармсом и Введенским. Говорили, что его отец уговорил одного из главных грузинских коммунистов написать письмо Кирову, а тот велел отпустить 23-летнего Андроникова. Сообщали об этой истории и иначе, обвиняя молодого человека в сдаче друзей.

Во время Великой Отечественной войны Андроников служил в газете и честно заработал свой орден Красной Звезды. Но так или иначе неприязнь тянулась за ним тенью. Впрочем, поэт Николай Заболоцкий, вернувшись из лагеря, некоторое время жил на даче у Андроникова, а на дворе стояли 1940-е и до «эпохи реабилитанса» было еще далеко.

Внешне жизнь Ираклия Луасарбовича казалась благополучной, но за этим благополучием стояла вереница отречений. Научное сообщество не вполне принимало Андроникова не только по биографическим мотивам, но и из-за его положения успешного эстрадного артиста. Михаил Козаков в своих воспоминаниях писал, что пожилой Эйхенбаум «очень переживал в те дни — и особенно болезненно — предательство своего любимца Ираклия Андроникова, который когда-то был его учеником, дневал и ночевал у него дома, где был принят как сын. Борис Михайлович, правда, всегда огорчался, когда тот слишком много сил отдавал концертной деятельности. Он считал, что науку не следует разменивать на что-нибудь иное».

Об Андроникове много говорили как о звукоподражателе, клоуне, стараясь не замечать, что из этой клоунады постепенно рождается и завоевывает почитателей новый жанр занимательного литературоведения. Книгой Андроникова «Загадка Н. Ф. И.» действительно зачитывались, как детективом. Это и было детективное расследование, когда литературовед идёт по следу таинственного посвящения Лермонтова, чтобы понять, кто скрывается за этими инициалами.

В итоге он расшифровывал посвящение Лермонтова как обращенное к Наталье Фёдоровне Ивановой. Позднее ему возражали, что по старой орфографии имя Фёдор писалось через фиту, а тут перед нами буква Ф. Андроников отбивался: «Дело в том, что во всех своих рукописях Лермонтов пишет Фёдор через Ф и ни разу через фиту». Опровержение не состоялось. Правда, на этом дело не кончилось, и уже после смерти Андроникова стали говорить, что приоритет открытия принадлежит другим людям.

Популярность без академической традиции, быстрый и скорый публичный успех раздражали, и иногда справедливо. Чем-то Андроников был похож на Виктора Шкловского — первый более артист, чем литературовед, второй  — более писатель, чем филолог. Андроников сделал важную вещь —  он вывел литературоведение на сцену. Сперва это была сцена в обычном понимании этого слова, а затем — телевизионная, с миллионами зрителей.

В общественном сознании он остался звездой, человеком, который веселил людей не неловкой советской сатирой, а искрящимся потоком речи, в котором плыли на лодках великие поэты, ехал по берегу экипаж с дамами, шуршали кринолины, хрустела французская булка, мужчины выбегали на опушку в красивых костюмах, чтобы окропить снежок красненьким...

Андроников насытил литературоведение человеческими эмоциями, стал рассказывать о судьбах и быте людей, о которых школьные учебники изъяснялись штампованными фразами: «возвысил свой голос в защиту», «его ненависть к самодержавию»... Нет, Андроников произносил все положенные фразы, но как бы скороговоркой. А дальше следовала реальная любовь, настоящая, а не выдуманная страсть, совершенно правдоподобная ненависть, и такой рассказ был не похож ни чей другой — разве что на речь самого Андроникова.

Автор — писатель, литературовед, член жюри премии «Большая книга»

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

 

Прямой эфир