«За свою жизнь я не совершил ни одного дурного поступка»

16 сентября народный артист России, главный дирижер ГАСО имени Светланова Марк Горенштейн отмечает свое 65-летие. Однако юбилейный концерт, запланированный на 5 октября, не состоится. Оркестранты написали министру культуры России Александру Авдееву открытое письмо с просьбой уволить своего художественного руководителя — «за деспотизм и хамское отношение к музыкантам». «Известия» попросили Марка Горенштейна разъяснить ситуацию.

— Еще шесть лет назад оркестранты говорили мне, что вы их оскорбляете и разговариваете на повышенных тонах.

— Я каждую репетицию начинаю так: «Давайте договоримся: вы делаете все с первого раза, а я не повышаю голос». Через три минуты — как будто ни о чем не договаривались. Не получается у нас иначе. От этого не только кричать, запить можно. В моем прежнем оркестре («Молодая Россия». — «Известия») работал один фаготист. Однажды после концерта в Твери он вместе со своим коллегой напился до непотребного состояния. В автобусе эти двое пристали к женщине, работавшей директором другого коллектива, и сказали: «Раздевайся, сейчас будем тебя …». Я тут же выгнал обоих из оркестра. Теперь никто не оскорбляет меня так злобно, как тот фаготист.

— Вы выражаетесь в оркестре матом?

— Нет.

— Как вы прокомментируете историю про беременную оркестрантку, которая после разговора с вами пролежала три месяца на сохранении?

— Эта девочка вдруг перестала со мной здороваться. На следующий день я сказал: «Если ты еще раз не поздороваешься, у тебя будут большие проблемы. Мы будем вынуждены расстаться». Она расплакалась и убежала. После окончания репетиции мне стало ее дико жалко — я не учел нервозность ее состояния. Тогда я договорился о предоставлении ей лучшей палаты в лучшем роддоме Москвы. Потом позвонил ей домой. Никто не брал трубку. В конце года, когда она уже не работала в оркестре, я выдал ей все премиальные. Она позвонила мне и сказала: «Огромное вам спасибо».

— В связи с чем она перестала здороваться?

— Понятия не имею. Все музыканты — люди со странностями. И я тоже. Кстати, о Горенштейне-деспоте. На похоронах Славы Ростроповича мы встретились с Лужковым. Он говорит: «Ты что ко мне не приходишь? Все приходят, а ты нет». Я отвечаю: «Мне ничего не надо». Он предлагал мне квартиру на Остоженке по муниципальной цене. Я отказался. Затем вынул документы на инспектора нашего оркестра, у которого было четверо несовершеннолетних детей. Лужков поставил свой волшебный знак, и через три месяца инспектор получил две новые квартиры, которые достались ему даже не по муниципальной цене, а без единой копейки.

— Почему вы так упорно боретесь за этот оркестр? Вас наверняка пригласили бы работать в какой-нибудь другой коллектив.

— У меня уже сегодня есть два предложения, одно в России, другое за рубежом. Но сначала я должен выиграть эту «войну». А потом я начну думать, работать мне в ГАСО или нет. Мне жалко оркестр, который я создавал своими руками, но борюсь я за справедливость. За свою жизнь я не совершил ни одного дурного поступка. И могу честно смотреть в лицо музыкантам — как работающим у меня, так и ушедшим из моего оркестра.

— Вы считаете, что уровень оркестра за последние девять лет вырос?

— Когда я пришел в ГАСО, оркестра фактически не было. Я сыграл первый аккорд и был в шоке. Вообще я безумный перфекционист. Почему им так трудно со мной? Потому что я сам играл в оркестре. Они только голову повернут друг к другу, а я уже знаю, какая шутка сейчас прозвучит. Да, с моей стороны есть пресс. А я и не отрицаю. Страшнейший пресс. Он заключается в том, чтобы играть все на высочайшем уровне.

— Вам жаль музыкантов, покинувших оркестр?

— Нет. Мы живем в свободной стране. Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. В нашем оркестре многое нельзя. У нас духовики должны приходить за час до начала работы, чтобы разыграться. У нас надо знать партии уже к первой репетиции. За нарушение этих условий я штрафовал и буду штрафовать, если останусь. Другого рычага нет. Раньше было КГБ. Теперь — только деньги.

— А харизма?

— Харизма без денег — ничто.

— В ГАСО зарплаты меньше, чем в оркестрах-конкурентах?

— У нас зарплаты больше, чем в большинстве других оркестров — кроме гергиевского, конечно (оркестр Мариинского театра. — «Известия»). Концертмейстер получает порядка $4 тыс., самая низкая зарплата — около $1,5 тыс. Все эти годы президентский грант уходил только на зарплаты. Я не увел ни копейки, хотя хорошо знаю, как это делается. Каждый год в октябре-декабре музыканты получают двойные, а то и тройные оклады. Со своих гонораров я обычно не менее 70% отдавал музыкантам. Я считал неправильным то, что мы играем вместе, а денег они получают гораздо меньше, чем я.

— Вы считаете, что открытое письмо музыкантов — результат работы министерских чиновников?

— Я не видел коллектив с 5 августа, когда мы играли на похоронах Николая Арнольдовича Петрова. 15 августа закончилась финансовая проверка оркестра: нашли утюг, купленный не по той статье. Для увольнения меня этого не хватало — надо было «завести» коллектив. В тот же день, по моим сведениям, одного оркестранта вызвали в Министерство культуры. 16 августа туда пришло уже 12 человек. 17-го они написали письмо.

— Вы тогда были на больничном. Вследствие еще одного скандала — с виолончелистом Нареком Ахназаряном. Во время конкурса имени Чайковского вы назвали его «этот аул». Но утверждаете, что конкурсант первым обидел вас. Тогда почему через день вы извинились?

— Представитель Министерства культуры позвонил мне и сказал: «В интернете пожар, Гергиев в ярости, министр в шоке». Я даже не понимал, о чем речь. Он предложил мне взять больничный (вскоре я действительно почувствовал себя плохо) и сказал, что я должен сделать заявление для прессы. Я написал, что очень сожалею и приношу свои извинения тем людям, которые неправильно истолковали мои слова. На следующее утро у Ахназаряна берут интервью, и он говорит: «Я принимаю извинения дирижера». Я не извинялся перед Нареком и не собираюсь этого делать. Кстати, уже тогда люди из Министерства мне сказали, что если я не попрошу прощения у него, меня уволят.

— А от Нарека вы не ждете извинений?

— Он молодой человек. Во время конкурса может вырваться все что угодно. Он мне открытым текстом сказал, что другие дирижеры могут попасть в такт, а я не могу. Я наклонился к нему (знал, что нас пишут на камеры) и тихо произнес: «Если вы еще раз такое скажете — я положу палку и уйду». Он ответил: «Ой, извините», и мы стали репетировать дальше. Ну, ляпнул юноша по неопытности. Кстати, на днях в интервью сайту www.yerevan.ru он подтвердил то, о чем я говорю с июня: «Ни скандала, ни конфликта не было!»

— Вы не были озлоблены, когда говорили про «аул»?

— Посмотрите видеотрансляцию. Я сидел откинувшись и говорил абсолютно спокойным тоном, без тени злобы. Если поставить микрофон у вас на редколлегии, наверняка  будут такие тексты, что мало не покажется. То был разговор между мной и моим оркестром. Единственное, что я утверждал и утверждаю сейчас, — что Нарек повел себя неправильно. Но теперь я даже хочу сыграть с ним концерт, если вернусь в ГАСО.

— Если бы  ситуация повторилась, вы бы сказали вновь то, что сказали?

— Думаю, нет. Хотя, если бы не было трансляции, почему нет? Кстати, в Армении вообще нет аулов. Ну, не могу я по определению быть националистом. Я еврей, живущий в многонациональной стране, где евреи составляют полпроцента.

— В СМИ появлялась информация о том, что от работы на конкурсе вас отстранил Валерий Гергиев.

— Я уверен, что Гергиев не имеет никакого отношения к этой истории. У меня с ним всегда были нормальные отношения. Меня долго убеждали, что у нас плохие отношения с Федосеевым, Башметом. Сейчас они подписали письмо в мою защиту.

— Каким вы видите дальнейшее развитие событий?

— У нас есть профильный министр, который должен вынести свой вердикт. Я убежден, что он примет справедливое решение, основанное на документах, а не на разговорах. То, что случилось в 2000 году со Светлановым, принесло стране огромный вред. Если сейчас это произойдет со мной, начнется «эффект домино».