Образ Берггольц специально сделали размытым. Как серое питерское небо

Книга "Ольга. Запретный дневник", где опубликованы дневники и письма ленинградской "блокадной Мадонны", стала сенсацией - разбила стерильно-холодный образ Ольги Берггольц. В них автор строк "никто не забыт, и ничто не забыто" - красивая, страстная, сильная женщина с изломанной судьбой. Такой она будет и в спектакле Игоря Коняева в "Балтийском доме". Премьера состоится 15 мая, в канун 100-летия поэтессы. В роли Ольги Берггольц - Эра Зиганшина. Корреспонденту "Известий" актриса призналась, что работы такой сложности в ее актерской биографии еще не было.

известия: Как вы относитесь к спектаклям к "датам"?

Зиганшина: В моей жизни было не так много спектаклей, поставленных к какой-то конкретной дате. Бог миловал - у меня не случалось ролей к революции, Первомаю или еще к чему-то. Я уж не говорю о том, что этот спектакль не воспринимаю как постановку, которая делается к конкретной дате - 100-летию Берггольц или 65-летию Победы. Я к этому отношусь как к большой, очень сложной работе.

и: Как вы открыли для себя дневники Берггольц?

Зиганшина: Моя хорошая знакомая поэтесса Наталия Соколовская позвонила мне вся в волнении и сообщила, что у нее есть запретные дневники Берггольц и что я просто обязана их прочитать. А я, честно говоря, не была поклонницей творчества Ольги Федоровны. Говорю: "Ну, приноси". Она принесла мне отпечатанные на плохом ксероксе, совершенно "слепые" листы из журналов. Соколовская собирала по крупицам эту книгу, которая только что издана. И когда все это собралось, когда она все это прочитала, то, потрясенная, принесла мне. А когда я прочитала, поняла, что все это можно поставить. И - к Игорю Коняеву.

и: Чем вас потрясли эти записи?

Зиганшина: Да там с первой страницы потрясение, я многое открыла для самой себя. Во-первых, у меня возникло чувство вины перед этим человеком, потому что никогда не увлекалась ее поэзией. Я понимала, что это памятник наш советский. И все. Поэтому, конечно, сначала было удивление, потом потрясение. А потом уже возникло желание попытаться в это погрузиться. Вообще я рада, что мы делаем именно сейчас этот спектакль. Может случиться, что года через полтора-два дневники попадут в грязные руки. И все написанное, а особенно личность автора, обязательно станут перемывать. Любителей этого сейчас более чем достаточно. И вот они будут обсасывать каждую ситуацию и превратят в такое дерьмо...

и: Воспользуются тем, что в дневниках человек - самый уязвимый?

Зиганшина: Это самая беззащитная часть души. Притом, что после тридцать девятого года, после ареста и тюрьмы, даже откровенно описывая все, Берггольц все равно за спиной чувствовала следователя и уже пыталась осторожничать. Уверена, что найдутся желающие погреть руки на ее откровенности. Поэтому хорошо, что спектакль выйдет до этого. Надеюсь, мы успеем. И попытаемся не сглаживать острых углов. И о том, что пила, будем говорить. Но постараемся ее понять - это главное. Искренность и откровенность порой играют против человека. Все, в чем могла исповедоваться, она доверяла бумаге, дневникам. В том числе нравственный конфликт: умирает близкий человек, а она должна идти на радио, читать стихи. И садится к микрофону, потому что понимает, что умирает не один он, умирают тысячи людей.

и: Какая для вас теперь Ольга Берггольц?

Зиганшина: Сильная, глубоко несчастная. С колоссальным достоинством, которое она пронесла практически до самой могилы. Причем я разговаривала со многими людьми, которые общались с Ольгой Федоровной в последние годы ее жизни и они пытались убедить меня в другом. Я им не верю и не хочу слушать. В дневниках чувствую ее достоинство. Его не сломали ни трагедии, ни слабости. Такие люди достаточно редки сегодня. А какая у нее внутри - благодаря этому достоинству - колоссальная охранная грамота! Это что же такое должно сидеть внутри, чтобы уже потом, после войны, издавать и "Узел", и "Дневные звезды". И пытаться как-то активно существовать. И такое впечатление создалось, что где-то уже в шестидесятые годы она этой стране стала не нужна. Она все уже сказала. Для пользы советского государства пик для нее уже случился - война, блокада. Вот в этом ты и должна остаться, дальше ты нам не нужна. Вот что говорило государство этой женщине.

и: Многие подмечают ваше внешнее сходство...

Зиганшина: Да нет никакого сходства. Я никогда не считала себя красавицей, а Берггольц же безгранично красивая женщина. Какая там Марлен Дитрих, какая Любовь Орлова! Это все лакированные тети. А она в своем естестве была прекрасна. И она это знала, и в хорошем смысле этим пользовалась. Она была женщина на все двести.

и: Тем не менее сегодня далеко не каждый сразу вспомнит, как выглядит Ольга Берггольц.

Зиганшина: А потому, что ее сделали серой специально. Ты свое отработала, и дальше - никаких фотографий, ничего. Выплюнули и оставили вот это - скорбная блокадная Мадонна. Трагическая личность. Серая, как питерское небо. Как страшная ленинградская блокада. Как все страшные разрушенные дома во время войны. И они добились этого.

и: Какой стала для вас эта роль?

Зиганшина: Такой у меня прежде не было. Пожалуй, за всю мою актерскую жизнь это самая сложная работа. Не говоря уже о том, что, помимо личности Берггольц, сама драматургическая форма непростая. У меня вообще очень много сложностей с этим спектаклем. Поэтому осторожничаю, боюсь что-либо предвосхищать. Конечно, надеюсь, что не будет плохо, ибо я ее очень близко приняла. Так что, думаю, благодаря хоть какому-то своему актерскому опыту что-то мне удастся донести до зрителя.

и: Получился ли спектакль патриотичным?

Зиганшина: Конечно, патриотичный. А какой еще? Берггольц же - советский поэт. Ни Ахматова, ни Пастернак - не советские поэты. Они люди другого времени, другой эпохи - в сознании людей. Их собственное сознание не было советским - в отличие от Ольги Федоровны. А она "бежала за комсомолом", приняла все это сердцем, искренне. В двадцать лет кинулась туда. И основную часть становления России как Советского Союза пронесла на своих плечах. Она - образ советского поэта, советской женщины. Рассказывая о ней, невозможно не говорить о том, что значит человек, свято веривший в социализм, в Ленина. И на самом деле только в пятьдесят шестом году она частично пересмотрела свои взгляды. Вообще этот пересмотр для нее был очень мучительным процессом - переход от советского сознания к объективному взгляду на происходящее. До конца, думаю, она все равно не могла уйти от своих убеждений. Да это просто невозможно.

и: Хотелось бы вам, чтобы на этот спектакль учителя водили классами детей?

Зиганшина: Очень не хотелось бы. Чтобы учителя говорили: "Вот сегодня мы об Ольге Берггольц идем смотреть спектакль". Иначе педагогам придется очень много объяснять. Например, в этом спектакле много говорится о любви. Могу только сказать, что если случится так, что спектакль станет "культпоходным", я буду это воспринимать как собственный провал.