Царь зверей Лев Николаевич

Мода на Льва Гумилева конца 80-х - начала 90-х годов прошлого века, когда книгу "Этногенез и биосфера Земли" продавали на всех лотках и покупали в акунинско-марининских количествах, была вполне оправданной: мыслящая публика на волне полувосторга-полуотчаяния от гибели советской империи пыталась по горячим следам понять координаты исторического пространства, в котором очутилась. Сбивчивая, страстная, с абсолютно детскими трогательными дефектами речь Льва Николаевича и такие же по интонации его книжки манили совершенно необычной трактовкой биографии человечества. Географию, физику, биологию Гумилев перемешивал в одному ему ведомых пропорциях и приготовлял рецепт исторического процесса, как приготовляют формулу новых духов. И как духи великих парфюмеров приобретают особый запах, особый запах приобретала вечная раба идеологии - История. Она становилась интригующей, занятной, нелинейной. Впрочем, Лев Николаевич занимался слишком сложными вещами, чтобы мода на него была прочной. Заменив попытки понять суть происходящего с нами и с миром идиотической идиоматической формулой "возрождение России", мы постепенно скатились к советскому гимну и к дискуссиям о возрождении памятника Дзержинскому на Лубянке. Народ и его политическая элита после тяжелой продолжительной болезни беспамятства, не приходя в историческое сознание, принялись кроить жизнь по старым лекалам. Гумилев дал нам удивительную, горькую, трагичную, но все же надежду. Он считал русский этнос молодым и пассионарным, страстным, то бишь способным к творчеству. Молодые - они ведь должны перебеситься. Вот мы и бесимся целое тысячелетие в надежде обрести зрелость, создать нечто конструктивное, перестать быть коллективным бессознательным и всеобщим пугалом для человечества. Правда, Гумилев полагал, что зрелость есть предтеча утраты этой самой пассионарности, а расцвет цивилизации есть высшая переходная точка к закату и умиранию. Если так - до умирания нам еще далеко, равно как и до зрелости. Лев Гумилев был по сути царем зверей, пророком в стаде. Потому что мыслил дальше, шире и глубже современников. Мы ведь по-прежнему стадо, племя, плебс. Мы веками существуем, не поднимая головы, не осознавая, что являемся частью пусть непознанного, нестройного, загадочного, но все-таки мощного и цельного исторического потока. Что укореняемся, устраиваемся в мире, который был до нас и должен остаться после нас. Что насильственно крушить данное тебе пространство за отведенное тебе время не просто безнравственно, но еще и нефункционально, антиисторично. Что нельзя конструировать или ломать машину, если не представляешь, как она в принципе работает. Что некоторые вопросы нельзя решать, если не знаешь ответов на предыдущие, глубинные, онтологические. Сам факт публичного обсуждения восстановления памятника Дзержинскому (простите за навязчивость, просто пример уж слишком яркий) страшен не столько своей аморальностью, сколько глупостью. Это бестактно и бессмысленно. Нормальный политик в нормальной стране безо всяких дополнительных объяснений, фактологических доказательств должен знать и чувствовать одновременно: произносить слова в поддержку такого памятника после определенного исторического опыта (личного опыта!) просто неприлично. Еще более неприлично и глупо апеллировать к общественному мнению. Спросите у толпы, надо ли отнимать деньги у богатых, посадить в тюрьму Березовского, не продавать землю в частную собственность, и толпа вам ответит хоровым "Да-а-а". В том и беда, что толпы у нас пока больше, чем людей. Увы, пока наше историческое озверение неизлечимо. Поэтому все еще надо безуспешно объяснять, что нехорошо превращать главную площадь страны в кладбище-кумирню, что правильно - выполнить выраженную в завещании волю любимого вождя В.И. Ленина и похоронить его рядом с мамой на Волковом кладбище, что разумно - забыть про все особые пути и мессианские замашки, постаравшись как-нибудь организовать и обустроить данное нам исторически немалое пространство. "Есть эпохи, когда жить легко, но противно", - писал Лев Гумилев. Мы все явственнее вступаем в такую эпоху. Цари умирают. Звери остаются. А что вы думаете об этом?