Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Главный слайд
Начало статьи
«У оркестра Большого особое звучание»
2018-04-05 15:19:46">
2018-04-05 15:19:46
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Симфонический оркестр Большого театра открывает концертный абонемент. Для прославленного коллектива сезон начинается в пятницу, 6 апреля, совместным выступлением оркестра и хора Большого театра в Концертном зале им. П.И. Чайковского. Накануне этого важного события в культурной жизни столицы главный дирижер и музыкальный руководитель БТ Туган Сохиев в эксклюзивном интервью порталу iz.ru рассказал о театральных деспотах и правилах оценки спектакля. 

— У вас гигантский опыт работы с музыкантами в разных странах. Чем именно оркестр Большого отличается на их фоне?

— Он сохраняет традиции, которые закладывались моими великими коллегами еще до войны. Это и Пазовский, и Голованов, и Самосуд, и Рождественский, и Светланов. Каждый оставил свой след. 

Эти традиции хранятся самими музыкантами. У нас несколько династий, бабушки и прабабушки нынешних оркестрантов тоже играли в Большом. 

У оркестра Большого особое звучание, он умеет воспроизводить характерную русскую музыкальность. Ему свойственна особая фразировка, он повторяет и поет вслед за замечательными певцами на сцене. Я стараюсь преумножать богатство этого музыкального мироощущения мира.

— И как же вы работаете с таким оркестром — как равный или как тиран и деспот?

— Тиран и деспот — это не о дирижере. Это исключительно о композиторе. Дирижер должен отвечать за исполнение его воли. Я как музыкальный руководитель Большого театра несу ответственность за качество исполнения. Качество музыкальное не должно опускаться ниже определенной планки. 

Музыкальный руководитель — главный дирижер Большого театра Туган Сохиев на Исторической сцене Большого театра

Фото: ТАСС/Вячеслав Прокофьев

— Бывает ли, что эта планка опускается?

— Я всё время напоминаю себе, что нахожусь в репертуарном театре. Эта система принята в России и Германии. В прочих странах делают постановки-стаджионе: один состав в течение шести недель репетирует спектакль и показывает его 8–10 раз. В репертуарной системе спектакль, выпущенный в феврале, возвращается на сцену в мае-июле и еще раз в сентябре. Но мы все живые люди, и певцы — не исключение. Они подвержены влиянию погоды и, бывает, заболевают. 

Случаются неожиданные замены состава, и иногда возникает ощущение, что что-то качнулось. Но тем и хорош живой театр: любой ввод может обогатить ткань спектакля новыми оттенками и красками. Это может напрячь привыкших к определенному образу исполнения зрителей и музыкантов, но именно новые интерпретации и вносят свежесть в прочтение, скажем, партии Виолетты в «Травиате».

— Вы имеете непосредственное отношение к выбору репертуара. Каковы ваши критерии в этом процессе и что нас ждет в ближайшем будущем?

— Их много. Один из них — то, в какой системе координат находится наш театр. Сегодня Большой сотрудничает с ведущими мировыми операми — «Метрополитен», «Ла Скала», Парижской оперой, находится с ними в одной театрально-музыкальной экосистеме. Кроме того, мы ориентируемся на нашего зрителя. Одни приходят на «Бориса Годунова» постановки 1946 года, это наше достояние. Другие с удовольствием идут на «Идиота» Вайнберга. Барочную часть репертуара представляет «Альцина» Генделя. Свой зритель есть и для оперы «Кармен», и для балета «Анна Каренина». 

У нас такой разный зритель, и Большой обязан иметь в своем репертуаре большую палитру. Это и итальянская опера, и русская, и оперы Моцарта. У нас есть спектакли, в которых мы растим будущих Атлантовых и Образцовых. Молодым артистам нужна школа, нужны выходы на сцену. Для этого у нас есть спектакли «Так поступают все» Моцарта и «Дон Паскуале» Доницетти. Только после такой школы молодая сопрано может претендовать на «Пиковую даму». 

Забегая вперед, скажу, что нас ждут три очень важных проекта в сотрудничестве с «Метрополитен-опера». Это «Аида» Верди, «Саломея» Рихарда Штрауса и «Лоэнгрин» Вагнера. Вообще «Лоэнгрин» — настоящая московская опера, которую пел великий Козловский. В двух этих проектах будет петь Анна Нетребко.

«Борис Годунов» на Исторической сцене Большого театра

Фото: РИА Новости/Владимир Вяткин

— В пятницу, 6 апреля, вы исполняете Вторую симфонию Малера для сопрано, контральто, смешанного хора и оркестра. Почему вы выбрали это произведение для дебюта оркестра Большого театра за пределами родных стен?

— Такая могущественная симфония, как «Воскресение», должна исполняться мощно и драматично, должен быть большой состав оркестра и хора, которые есть в Большом театре. При том опыте исполнения оперного и балетного репертуара, который у нас есть, нам важен и опыт концертный. Мы могли бы делать это в театре, но выход на площадку Концертного зала Чайковского сразу же придает другой настрой артистам и музыкантам. 

Этим концертом мы открываем абонемент оркестра Большого театра. Идея в том, чтобы исполнять не популярный симфонический репертуар вроде Брамса и Чайковского, хиты, а выходить на сцену с тем, что редко исполняется. У нас запланированы концерты с Восьмой симфонией Шостаковича и интересная программа произведений Рахманинова со Второй симфонией и малоизвестной и редко исполняемой кантатой «Весна». 

Прозвучат в ней и «Половецкие пляски», ибо мы не можем забывать о своем оперном наследии. Но что важно: музыканты оркестра, которые выходят из ямы на сцену, исполняют не обычный репертуар, по-другому смотрят на музыку, и, я надеюсь, это будет интересно услышать публике.

— А сами музыканты горят этой идеей или, как говорил Малер во время репетиций своей Второй симфонии, приходится «муштровать воинство небесное»?

— Оркестр Большого работает, может быть, больше всех в Москве. При том количестве спектаклей, премьер, которые мы даем, музыканты выступают по 2–3 раза в день. И при такой занятости они сохраняют огромный интерес к параллельным проектам. 

У нас есть концертная программа в Бетховенском зале, где музыканты оркестра готовят и представляют собственные программы, дают сольные концерты. И когда мы выходим на такой серьезный материал, как Малер, то все с интересом этим занимаются, в том числе и потому, что это не самая известная музыка.

— Что происходит с вами во время третьего звонка? Сердце колотится?

— У меня такое плотное расписание, что во время третьего звонка я обычно еще переодеваюсь. Но никогда не опаздываю к пульту. Волнение, конечно, есть. Я всегда помню, что выхожу к прославленному оркестру, в великом театре, на сцене которого пели лучшие артисты мира — Дель Монако, Паваротти. Это всегда придает желание не подвести. 

Туган Сохиев, главный дирижер, музыкальный руководитель Большого театра

Фото: ТАСС/Вячеслав Прокофьев

Мы настолько серьезно подходим к выпуску спектаклей, что за исполнение я не волнуюсь. Мне важно, чтобы спектакль получился. Для меня это значит, что зритель тихо следит за спектаклем, он вовлечен; я затылком чувствую энергетику зала. Мне важно соприкосновение зрителя с артистами, а через них с композитором, хореографом, режиссером произошло, и люди после спектакля выходили немножечко другими.

— Музыка, несомненно, может повлиять на настроение. Но может ли она изменить человека, повлиять на его поступки?

— Я замечаю музыку везде. В магазине, в ресторане, в кофейне, на встрече. Музыка доставляет удовольствие. Кто-то отдыхает под симфонии Моцарта, кто-то расслабляется под ABBA. Наш разговор тоже своего рода музыка. Внутренним слухом слышна даже музыка текста, когда читаешь книгу. 

Музыка должна, как бы пафосно это ни звучало, участвовать в формировании личности — с детства влиять на внутренний мир, подобно литературе и живописи. Музыка может быть романтической, мягкой, грустной, но никогда — злой и агрессивной. Многие проблемы в мире можно было бы решить, если бы люди прислушивались друг к другу так же, как они вслушиваются в музыку.