Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Главный слайд
Начало статьи
«Во мне действительно есть что-то мракобесное»
2018-12-05 18:10:07">
2018-12-05 18:10:07
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Фильм Михаила Расходникова «Временные трудности», повествующий о непростой судьбе человека, больного ДЦП, вызвал серьезную дискуссию в обществе. Отца главного героя сыграл известный актер, священник РПЦ Иван Охлобыстин. «Известия» встретились с ним во время Недели российского кино в Лондоне и поговорили о многом — не только о кинематографе.

— Начнем с недавних событий, с кино не связанных. Почему украинский депутат Геращенко просил Терезу Мэй не давать вам визу в Великобританию? Вообще говоря, я не припоминаю случая, чтобы член парламента одной страны требовал от главы другого государства не пускать к себе артиста из третьей державы...

— Наверно, из-за моей дружбы с Захарченко, из-за того, что я гражданин Донецкой Народной Республики, которую всей душой поддерживаю и буду поддерживать. Потому что считаю, что право на самоопределение за ними остается, а то, что произошло на Украине, считаю государственным переворотом. Очень печально, что это произошло и что детей на той стороне приучают видеть в нас врага. Это большая ошибка, которая потом принесет много бед тем самым людям, кто сейчас всё это навязывает. А конкретно этот человек, он же создатель сайта «Миротворец». А это за пределами любой нравственности, даже диких африканских племен. Потому что стучать на товарища вообще нехорошо, а уж когда это делается системно и вводится в обиход как элемент культуры... Это подлость. Из-за него погибло много журналистов.

— Вас Геращенко характеризовал, судя по сообщениям СМИ, как мракобеса.

— Наверно, по нынешним временам, во мне действительно есть что-то мракобесное. Я не то чтобы гомофоб в прямом понимании — ловить сачком, арестовывать, лечить уколами. Но я считаю, что это прямое нарушение всех религиозных установленных норм. А поскольку я человек религиозный, то мне такие альтернативные отношения представляются противоестественными. Что еще во мне мракобесного... Ну вот в Бога верю, это тоже для многих признак мракобесия. У меня, кстати, интересный разговор тут с англичанином вышел. Он у меня спрашивает: «Вот почему у вас в маленьких городах дома все страшные, а самые красивые здания — это церкви?» А я ему отвечаю: «Очень плохо, друг мой, что у вас это не так». Но вообще говоря, меня сложно назвать мракобесом — вырос-то я на рок-н-ролльной закваске. А мы, тушинские панки, не меняемся (смеется).

Кадр фильма «Временные трудности»

Кадр фильма «Временные трудности»

Фото: Централ Партнершип

— Фестиваль, на котором мы встречаемся, и фильм «Временные трудности», который вы должны были здесь представить, — всюду задействован в той или иной роли университет «Синергия». Они как раз скорее прогрессисты — и как вам с ними сотрудничалось?

— Да я тоже прогрессист в своем роде. Я люблю Джо Диспенза. Я сторонник идей Роберта Ланцы. Я был на лекциях Арнольда Минделла. Это тот минимум, который должен знать любой человек, занимающийся искусством, поскольку это связано с духом, с поисками внутри себя. Мы сейчас не берем ни религиозные, ни интеллектуальные, а только, так сказать, организационные внутренние психоресурсы наши. Университет «Синергия» мне нравится, я примерно понимаю их бизнес — мотивацию, добрый деловой гештальт, адаптированный ко времени. Многим это помогает.

— Вы должны были встретиться со зрителями после лондонской премьеры «Временных трудностей», но не пришли. Что помешало?

— Слух такой, что по государственной линии рекомендовали кинотеатру, где всё это происходило, меня не пускать — мол, человеку с репутацией гомофоба там не место. Геращенко же не зря писал Терезе Мэй. Проще говоря, английское государство запретило мне выступать на своих официальных площадках — показ же был не просто в кинозале, а в Британском институте кино. Но они не нанесли мне морального ущерба, я терпеть не могу торжественных мероприятий. Если необходимо привнести какой-то личностный оттенок в событие — хорошо. Но если этого можно избежать, то почему бы и нет. Я это время потратил на знакомство с Лондоном. Мы побывали в храме, где служил Антоний Сурожский, вообще почти весь город посмотрели.

— Но вообще Неделя российского кино в Лондоне — полезное мероприятие?

— Фестивали вообще дело полезное. Они дают возможность неформального общения между профессионалами, самых разных контактов творческих. Пьянки-гулянки давно отошли в прошлое, это уже легенда 1990-х, и, кстати, большей частью придуманная легенда. Прекрасно, что есть возможность пообщаться с кем-то, кого ты давно не видел. И возможность оценить то, что делается рядом с тобой. Ведь когда снимаешь кино, ты в процессе, потом, если всё хорошо, и ты продолжаешь снимать кино, ты снова в процессе. А на внутрицеховое общение остается очень мало времени.

— Фильм «Временные трудности» вызвал дискуссию. Многим зрителям он просто не понравился, а один православный ресурс вообще назвал его едва ли не фашистским и уж точно очень плохим кино. В Израиле, как я слышал, его и вовсе не допустили в прокат.

— Про Израиль сомневаюсь — я много раз там бывал, люди там решительные, реалистичные. Евреи на такие проблемы, как в фильме, смотрят реалистично — они всю жизнь сами выживают. Так что это может быть какая-нибудь взбалмошная барышня в Сети написала, а что касается тамошних медиа, то я не слышал от них отрицательных отзывов. Про нашу православную прессу — не знаю, не читал отрицательных отзывов. Вот либеральные издания, те да — кто-то там даже Путина углядел. Что весь фильм — это завуалированная форма внедрения идеологии патернализма. Но, в общем, это работа критики — можно понять, что им всё не нравится. Хотя и странно, ибо это абсолютно реальная история. Тут такое разделение: люди, не имеющие отношения к ДЦП, воспринимают негативно, а вот те, кому пришлось столкнуться с этой болезнью, они поддерживают. У преподавательницы, которая занимается русским языком с моими детьми, ребенок болен ДЦП. Так вот она, услышав, как по телевидению ругали фильм, сказала: «Они просто не понимают, о чем говорят. Любая женщина, ребенок которой столкнулся с этой проблемой, всё бы отдала, чтобы в ее жизни появился вот такой мужик, который может вложить столько усилий в преодоление недуга».

Иногда гуманизм принимает уродливые формы. Противоречащие самой установке гуманизма — любви к человеку. Скажем, «боди-позитив» — мне кажется, что больше негатив, чем позитив. Это не больные ориентируются на здоровых, а наоборот. Что же хорошего в том, что толстые девчонки весело декларируют, как они едят шоколад и как они счастливы. Ну все же понимают, что рано или поздно у них будут проблемы с сердцем. Скорее всего, сахарный диабет. Чисто клиническая картина совсем не позитивна. Никто не говорит, что надо ущемлять их в правах — тем более в России. У нас вообще человек с каким-то недостатком обычно обладает большими правами — не потому что заставили окружающих, а потому что от людей так исходит. Что далеко ходить: Иван-дурак у нас национальный герой. А в мире это навязывается.

Наша свобода, как все знают, заканчивается там, где начинает мешать свободе другого. Вот взять курение. Вне всяких сомнений, это вред. Но курят миллионы людей, и эти миллионы выброшены из гостиниц, ресторанов, домов. Конечно, нельзя, чтобы дети дышали, но должен быть выбор. А этим людям никакой альтернативы не предлагают. А что делать, если человек курит с 11 лет? В советское время это ведь было частью ритуала взросления. Странно было, убежав из пионерлагеря на тайный костер, не курить там сигарету. И Фенимора Купера с его трубками мира, Штирлица с его сигаретой никто не отменял. Конечно, лучше бы бросить, но это длительный, болезненный процесс, а быстрое его «усекновение» может перестроить всю химию тела. Один орган лечится, но всё тело существует в балансе.

Или взять тех же самых гомосексуалистов. Это было всегда, с античных времен. Да хоть Платона или Плутарха почитайте. Но это всё же считалось аномалией, не преподносилось как норма. Потому что она конфликтует с деторождением, с образованием семьи. А раз нет семьи, то нет и государства в привычном его понимании. Сейчас структура семьи изменяется, значит придется изменяться и государству. А уж что там будет... В традиционной семье всё понятно: есть отец-кормилец, есть мать-хозяйка. Многое зависит от географии, севера или юга. Вот в России испокон века родина — мать, а не отец — чернозем. Роль женщины у нас, что бы там ни говорили, никогда не преуменьшалась. Мать у нас — самое святое. И отечество — это же не просто так, это наследие мудрости отцов. Отец — это что-то сакральное, не хтоническое, не связанное с природой.

Да, о гомосексуалистах. Вот были они, они сами стеснялись всегда, кто-то даже страдал. Был известный актер, великолепный, вся страна его любила, не хочу называть имени, он был влюблен в человека обычной ориентации. Он это страшно скрывал, страдал — но вся группа, впрочем, знала. И жалела. Обычные, простые русские люди на съемочной площадке, в 1980-е годы. Но никогда он не проявлял своей ориентации. Не могу себе даже представить, чтобы он вышел на гей-парад и начал чего-то там требовать. Я думаю, он в такой ситуации был бы первым сторонником возвращения в УК статьи за мужеложство. Потому что он был здравомыслящий человек. А то, что сейчас навязывается, принимает странные формы. Вот в английской школе мальчикам запрещают носить штанишки, потому что это нарушает... Господи, помилуй...

Иван Охлобыстин

Иван Охлобыстин

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Анатолий Пекол

— Гендерную идентичность?

— Это обижает трансгендеров. Лишает их каких-то прав. Ребенок не складывается до 14 лет, а сейчас еще и особенное время, в силу многих причин — технологических, экологических, психологических, накопления человеком новых знаний. И дети, как итог, инфантильны. Наше поколение в 20–22 уже точно выбирало работу, путь в жизни. А нынешние в этом возрасте еще находятся на уровне наших 13–14 лет, и даже рефлексии похожие. Нельзя это как-то оценивать, но из них можно вылепить всё что угодно. И если будет навязываться вот такой норматив, вот со всей этой гомоисторией, то сразу последует целый ряд нарушений законов жизни homo sapiens. Жизнь только для себя и... — как это называется, когда детей не хотят рожать?

— Чайлдфри.

— Да-да. Это целая мода. Я бы арестовывал тех, кто на этом делает деньги, производителей тряпочек и всякой посторонней ерунды. При этом я уверен, что у них самих семьи нормальные. Либо я ошибаюсь, и это какие-то исчадия ада, полностью психически дезориентированные люди. И так во всем.

— Вы сейчас парадоксальным для «мракобеса» образом поддержали распространенную в либеральных кругах теорию, что пол, гендер — это не биологический факт, а социальный конструкт. Что человек может сам решить, какого он — или она — пола. Но ваш герой в фильме пытается адаптировать сына под мир; сейчас же считается, что мир должен адаптироваться под человека. Может быть, именно в этом и причина неприятия «Трудностей» частью аудитории? Хотя остается неясным, что же там так не понравилось православным.

— Может быть, православная аудитория не приняла эпизоды, где мать возит ребенка к знахарям, гадалкам, шаману какому-то. Но сложно же от людей 1970-х годов, когда происходит действие, имевших весьма поверхностное представление вообще о религии, а уж тем более о православии, ожидать глубокого понимания. Честно говоря, я не знаю — я был убежден, что фильм будет иметь успех. Он же про волю к жизни.

— Как у Джека Лондона.

— Да про Джека Лондона, когда будут читать это интервью, не вспомнят ваши коллеги — вспомнят тут же Геббельса. Вот в чем проблема. У нас нет проблем с информацией, есть проблема с ее систематизацией.

— Ваш герой в фильме — снова такой характерный для вас персонаж. Вроде бы и желающий добра, но в то же время довольно омерзительный тип. Не Мефистофель с его обаянием зла, а просто мерзавец, не вызывающий симпатии.

— Да не может вызывать симпатии отец, издевающийся над ребенком.

— Но почему вам везет на такие роли? Вы же довольно мягкий человек, любящий многодетный отец, муж...

— Не знаю; думаю, тут и психофизические данные, и весь шлейф моих прежних работ. И вообще кто-то же должен играть мерзавцев. Кстати, мерзавцев играть легко. Сложнее всего играть хороших людей. Почему в 1960–1970-х появился термин «отрицательное обаяние»? Потому что «хорошие» в кино были неприятны. Они, как правило, были какими-то комсомольскими активистами, а вот по-настоящему хороших людей мало кому удавалось сыграть. Утесов, Кадочников... пять-шесть человек. А остальные все какие-то мерзотные. А вот отрицательных полно было. Мой учитель Ролан Антонович Быков говорил: «Знаешь, как нужно общаться с журналистом? Если он в тебе видит негодяя, будь негодяем. Это ему понравится. Но иногда сделай что-то, вставь строку Мандельштама, чтоб был луч света в темном царстве. А вот если журналист видит в тебе тотально хорошего человека, поддай гнильцы немножко. Не нравятся людям идеальные формы, они мертвы. По изъяну познается совершенство». Очень мудр он был, Царствие ему небесное.

Актер Иван Охлобыстин

Актер Иван Охлобыстин

Фото: Неделя российского кино/Сергей Петражицкий

— А есть ли возможность, что вы вернетесь к церковному служению?

— Я очень на это надеюсь. Но на мне лежит обязательство большой семьи. Хотя, наверно, я сделал неправильный выбор: надо было выбрать Церковь, а я выбрал семью. Но придя к необходимости делать выбор, я обратился к патриарху и объяснил ему суть проблемы. Хотя и нет никаких прещений в каноне на актерское ремесло, но рано или поздно это вызовет отрицательное отношение. Просто потому что мне редко дают играть принцев, всё чаще отрицательных героев. Поэтому мне пришлось просить у Святейшего отстранения от служения, пока я снимаюсь в кино. Но я надеюсь, что этот период закончится в конце концов.

— Когда-то у вас в телефоне стоял автоответчик: «Если я не отвечаю на ваш звонок, я или молюсь, или на охоте». А что еще — кроме вышеуказанного и кино — вас интересует сегодня?

— Я всегда любил часы, и у меня старинные взаимоотношения с заводом «Слава». И вот сейчас у них вышла последняя коллекция, «Схизма». Она скоро поступит в продажу, посвящена разрыву с Константинопольским патриархатом. Мало кто оценивает масштаб этого события, но оно не меньше разрыва между римскими католиками и православными или Великой схизмы в католической церкви. Так что эти часы будут таким напоминанием. Как если бы в XI веке были часы — что там тогда было, клепсидра или песочные, — а на них гравировка «Сделано в год раскола».

— Что вы вообще думаете о текущем положении в Церкви?

— У нас не так давно был разговор с Владимиром Легойдой, и он меня спросил, чего, на мой взгляд, не хватает в современном православии. Я ответил, что не хватает ереси. Потому что у нас же нет богословия как такового. У нас всё уже открыто, методом касания, живого тактильного ощущения Господа. Через причастие Святых Христовых Тайн на литургии мы соприкасаемся с божественным физически, атомарно. А богословие у нас появляется только тогда, когда появляется ересь. Кто-то говорит что-то, не соответствующее канону, и тут выходят богословы и говорят — нет, давайте вернемся к предыдущему пункту. Сейчас в церкви есть, конечно, эффектный менеджмент, но его недостаточно для духовного развития. Потому что и в стране, и в мире происходит очень много всего. Люди меняются, иной подход к информации — теперь можно, сидя в метро, найти любую книгу, потому что там есть Wi-Fi, а у тебя есть смартфон. Таких изменений — миллион. И люди изменились. Поэтому должен чуть-чуть другой подход быть, без формализма. Слава Богу, причастие нас спасает пока, и сам чин, написанный Иоанном Златоустом. И сам концепт, как мы веруем — живо, тактильно, атомарно. А Легойда мне потом позвонил: «Вот удивительно — ты как скажешь, так обязательно исполнится. Сказал, что ереси не хватает — вот и ересь появилась». Что я ему ответил? «За всё слава Богу, Владимир, за всё слава Богу».

А всем вашим читателям — поздравления с Новым годом. Что бы ни произошло, любви и терпения — остальное приложится.

Интервью состоялось на площадке Недели российского кино в Великобритании, сопродюсером которой выступает университет «Синергия»