Перейти к основному содержанию
Прямой эфир
Главный слайд
Начало статьи
«Лучше жить, чем писать о жизни»
2018-10-30 15:59:53">
2018-10-30 15:59:53
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Вышел первый полновесный сборник стихов Александра Васильева, одного из самых интересных поэтов русского рока. В петербургских издательствах в разные годы появилась пара тоненьких брошюр, но только сейчас, почти через 25 лет с момента образования группы «Сплин», свет увидел «Весь этот бред», включающий практически все тексты альбомов этого коллектива. За время существования «Сплина» его лидер дал множество интервью, где речь шла о чем угодно, но только не о поэзии. Накануне выхода новой книги Александр Васильев встретился с «Известиями» — и его наконец прорвало.

Стихи на 100%

— Насколько мне известно, в начале речь шла о выпуске биографии группы, а также стихов. Почему от этого решили отказаться?

— Я сам ее не хотел. Мне кажется это каким-то элементом самолюбования, когда люди пишут мемуары или книги о себе. Моя жизнь еще не закончилась, она продолжается, я лучше буду жить, чем писать о жизни. Вопрос только в этом.

Александр Васильев, портрет крупным планом

Александр Васильев 

Фото: РИА Новости/Владимир Астапкович

— Вы согласны с тем, что три главные составляющие русского рока — слово, музыка и театр?

Вообще-то в этом жанре во всем мире так. Начиная с Боба Дилана и заканчивая сегодняшними временами. К тексту люди, конечно, прислушиваются в первую очередь.

— Тем не менее у вас, начиная с альбома «Новые люди» (особенно с трех вещей «Сломано все», «Блокада» и «Валдай»), текст неотделим от музыки. Не было опасений, что на бумаге это не прозвучит?

— Честно говоря, я с начала 1990-х все свои тексты записывал на компьютер и привык воспринимать их с экрана монитора. Воспринимать именно как текст. В компьютере редактировать всегда было приятнее и легче. Поэтому в какой-то момент я понял: да, эти тексты когда-нибудь будут опубликованы на бумаге. Они и на бумаге должны звучать так же увесисто. С этого момента я начал очень жестко редактировать свои собственные стихи, в книжку вошли только те, в которых я на 100% уверен.

— Поэтому пришлось пожертвовать ранними «Санкт-Петербургским небом» и «Нечего делать внутри»?

— Возможно, да. Они на сегодняшний день мне кажутся совсем уж сырыми. Я понимаю, что подросткам это всё жутко нравится, потому что там такая голая и неприкрытая искренность, но на сегодняшний день я те же самые чувства выразил бы все-таки немного другими словами.

— Виктор Цой говорил, что «когда пишешь песню, в голове должен стучать барабан». У вас это происходит?

— Иногда так бывает. Особенно когда придумываешь нестандартный размер: не 4/4, а любой другой — 5/4, 7/4, так называемые кривые, ломаные размеры. Начинаешь их отстукивать или наигрывать на гитаре — из-за этого размер стихотворной строки тоже получается нестандартный.

Интересно получается, если музыка на пять четвертей, а стих — на четыре. Вот тогда ты как бы поешь поперек собственной песни, но при этом все складывается. Я очень часто ставлю перед собой именно такую сверхзадачу. В частности, это песни «Пробки», «Семь восьмых» и так далее, когда группа играет в одном размере, а солист поет в другом. Это сверхзадача музыкально-поэтическая, ее интересно ставить и решать.

Строчка про запас

В рок-поэзии некоторые используют забавный прием: пишут строчки на всем, что попадается под рукой, а потом хаотично собирают в общий блок. Судя по тексту песни «Храм», вы тоже так пробовали?

— Этим занимался Хармс, условно говоря, это жанр белиберды, детской считалки. Жанр из детства, веселый, непосредственный, такие вещи я приветствую. Тот же Джон Леннон, которому назавтра нужно было срочно записать голос, а песни не было, сидел и слушал новости. Вдруг там мелькала какая-то строчка, текст возникал вокруг нее, как получилось в песне A Day In The Life.  

Лидер группы «Сплин» Александр Васильев выступает на международном музыкальном фестивале «Park Live»

Лидер группы «Сплин» Александр Васильев выступает на международном музыкальном фестивале «Park Live»

Фото: РИА Новости/Владимир Астапкович

Что-то похожее на то, о чем мы говорим, я встречал и у Бродского. Да, это вошло в песню «Храм». Действительно, если вдруг неожиданно пришла какая-то стихотворная строка, ее лучше записать, а недели через две-три вытащить, увидеть свежим взглядом и написать вокруг стихотворение. Записывать полезно.

— Тем не менее есть ли у вас какой-то свой особенный метод подхода к созданию текста, учитывая тот факт, что положенный на музыку, он станет песней?

— По большому счету, есть два способа написания стихотворений: первый (мой любимый) — это поток сознания, когда неожиданно приходит какая-то строчка, начинаешь что-то, не задумываясь, к ней добавлять. Тогда стихотворение пишется само. Есть еще способ компиляции — когда пишешь на определенную тему, начинаешь подбирать образы. Он, может быть, не совсем честный, немного искусственный, но и на этой основе могут получаться произведения.

Можно писать и так и так. Главное, чтобы в итоге оно само лилось и для слушателя само запоминалось, без усилий — неважно, какой там текст, кто и что поет. Главное, что ты вдруг понимаешь: «Елы-палы, я эту песню два раза слушал, а теперь наизусть знаю»! Каким образом, почему? Она сама легла на душу, сама легла на ум, на логику, все сохранилось на твоем винчестере.

— Вы наверняка выросли в родительской библиотеке. Помните ваши первые поэтические впечатления?

— Так получилось, что интерес к поэзии был с самого детства. Я почти сразу начал понимать разницу между Чуковским и Маршаком и, грубо говоря, между Хармсом и Михалковым. Дома действительно была очень большая библиотека. А в библиотеке завода, где работала мама, был спецхран. Оттуда она принесла мне сборники русской поэзии, изданные при Хрущеве в короткий период конца 1950-х – начала 1960-х. Так я прочитал Ахматову и Цветаеву, Сашу Черного и всех, кто был на тот момент запрещен.

Участники группы «Сплин» на сцене во время выступления

Участники группы «Сплин» выступают на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге

Фото: РИА Новости/Роман Яндолин

Наверное, правильным бы было сказать, что интерес к запрещенной поэзии всколыхнулся после смерти Высоцкого... Господи! Только он стал моим кумиром — и сразу умер. Для меня это была ужасная потеря. Детский мозг отказывался всё это воспринять. Первый детский кумир остается таковым на всю жизнь, и я счастлив, что мое восхищение Высоцким не то что не поменялось, а гораздо усилилось за все эти годы.

Наверное, когда знаешь биографию человека, начинаешь понимать его поэзию и ее истоки. Потом мне попалась самиздатовская версия Солженицына «Один день Ивана Денисовича», ну, а «Мастера и Маргариту» мне чуть ли не первому в институте принесли. Так что виват, литература!

— Не хотелось бы разделять поэзию и рок-поэзию, но кто из людей, ассоциирующихся с роком, оказал на вас влияние своими текстами?

— Парадоксальная ситуация Советского Союза: я и многие люди нашего с вами поколения вначале услышали русский рок, а только потом — западный. Хотя по идее все должно было быть наоборот. Тем не менее все, кто полюбился мне в детстве, так и остались со мной. Я еще годам к 13 сформулировал, что мои песни должны быть такими же сильными, как у Высоцкого, такими же хитовыми, как у «Машины времени», и такими же возвышенными, как у «Аквариума». Примерно вот такая модель. Естественно, за годы любви к англо-американскому року, она серьезно расширилась, но эти «три коня» стали «лебедем, раком и щукой».

IQ, БГ и Макаревич

— Вы четко ощущаете разницу между московской и петербургской «поэтическими рок-школами?

— В какой-то момент они были близки друг к другу, потому что и Андрей Макаревич, и Борис Гребенщиков писали одинаково сильные тексты. Может быть, они разнились по лексике и по общему настроению, но был виден высокий IQ обоих авторов. Со следующими поколениями авторов я бы таких сравнений делать не стал. Мне кажется, Питер ушел далеко вперед.

— В вашей книге есть и поэтические переводы текстов песен Леннона, Боуи. Зачем они здесь?

— Для меня перевести и даже запомнить чей-то текст — определенный урок. Стихотворный текст — некая матрица, и если ты ее запоминаешь, мозг расширяется и становишься чуть-чуть умнее. Поэтому я время от времени либо перевожу что-то либо делаю кавер-версию чьей-нибудь песни. Я написал песни на стихи Бродского и Маяковского, на меня это очень повлияло. В будущих песнях начинаешь ориентироваться на них как на некий уровень, стараешься соответствовать и превзойти.— Вам не обидно, что многие не добираются, условно говоря, до второй стороны пластинки, остановившись на хитах, которые выбирают программные директора коммерческих станций?

Знаете, на меня все-таки не действовала американская система, когда кто-то стоит над артистом. Я всегда был предоставлен сам себе и делал, что хотел. Другое дело, если я кому-то на стадии демозаписи показывал наработки и неожиданно получал классный совет, я его обязательно учитывал. Но давления никогда не было. Всё пришло с опытом.

Да, действительно, есть хитовые песни, которые часто звучат на радио, есть не хитовые. Надо просто уметь выстраивать программу, и тогда в ней найдется место и для «Бездыханной легкости», и для «Выхода нет». Песня должна стоять на своем месте. Тогда она прозвучит и «торкнет», и люди, которые, может быть, ее не слышали или недооценили, будут ее переслушивать.

— Вам приходилось сталкиваться с неверным толкованием ваших строк?

— В этом и есть одна из сутей поэзии, когда фраза абсолютно двусмысленна и ее можно трактовать как угодно. Еще смешнее, когда эти трактовки полярны. Чем больше найдут ассоциаций, тем лучше.

Зрители во время выступления группы «Сплин» на музыкальном фестивале «Дикая Мята»

Зрители во время выступления группы «Сплин» на музыкальном фестивале «Дикая Мята»

Фото: РИА Новости/Евгения Новоженина

— По текстам песен вы разбрасываете «маячки» — от цитат из Высоцкого и Ольги Берггольц до персонажей вроде Дюка Нюкема. Это часть вашего поэтического шифра?

— Любая песня — как мини-интернет, как сайт, полный гиперссылок. Каждая строчка, по идее, должна быть гиперссылкой. Песня должна рождать ассоциации и желания, когда ты автоматически начинаешь что-то вспоминать. По большому счету, поэзия — поток сознания, и в этом потоке есть и вечные ценности, и сиюминутные, вместе они могут запросто сосуществовать.

— Есть кто-то, чья оценка для вас была наиболее значительной и серьезной?

— На любой стадии — начинаешь ты писать. или уже зрелый автор — важны мнения и семьи, и друзей, абсолютно всех. Даже если не самая значительная фигура скажет, что в тексте что-то не то, все остальные положительные мнения ты отбросишь и будешь думать над этой строчкой. Мы, вообще, в жизни учимся у всех. Очень важно не отбрасывать ничье мнение.

— В следующем году вам исполняется 50. Как отметите это, появитесь ли на публике?

Если насчет дня рождения, то точно никак. Полной тишиной. Совершенно не важно, сколько тебе лет. Кроме того, я недавно прочитал в одном интервью, что в 50 лет жизнь только начинается, и подумал: «О, отлично. Значит, будет еще круче!»

— Ваш последний альбом «Встречная полоса» так и не был показан в Москве.

— Альбом мы представим в апреле следующего года. Уже сняли зал, в котором никогда не играли. У группы «Сплин» есть такое железное правило: не играть два раза подряд в одном и том же зале. Сыграем на арене, которая сейчас еще строится, на московском стадионе «Динамо». Люди там еще не были, так пусть у них будут новые впечатления.

Справка «Известий»

Александр Васильев родился в Ленинграде в 1969 году.

Первые годы жизни провел в Сьерра-Леоне и литовском городе Зарасай. Учился в Ленинградском институте авиационного приборостроения. В составе своей первой группы «Митра» в 1988-м безрезультатно пытался вступить в ленинградский рок-клуб. Во время службы в армии написал песни, вошедшие в первый альбом «Сплина» под названием «Пыльная быль». На сегодняшний день в дискографии группы 15 альбомов.

 

 

Загрузка...