Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

«Ё» – моё

Эксперты назвали самые популярные слова в русском языке, рассказали о его зависимости от технологий и объяснили, почему 25-летние не понимают 15-летних
0
Фото: Getty Images/mediaphotos
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Почему последние два десятилетия «языковые поколения» стали сменяться каждые пять лет, зачем нам нужна буква «ё», по какой причине форма «звОнит» все же победит «звонИт» и какие просторечные слова могут со временем стать литературной нормой? Об этом на круглом столе «Известий», посвященном дню рождения Александра Пушкина и Международному дню русского языка, рассказали эксперты — лингвисты и филологи.

Языковые технологии

«Известия»: Что изменилось в русском языке со времен Александра Сергеевича Пушкина, как время и технологии влияют на его развитие?

Максим Кронгауз, заведующий лабораторией лингвистической конфликтологии и современных коммуникативных практик НИУ ВШЭ, заведующий кафедрой русского языка РГГУ, профессор: Наше общение стало очень прагматичным и экономным. То, что нам становится не нужно, отбрасывается. И навык мгновенно утрачивается. Отменили на несколько лет сочинение в школах — студенты перестали понимать, как писать курсовые.

Думаю, что мы еще не очень понимаем, какие потери несем и к чему придем, но я не хотел бы паниковать. Мир и люди изменились радикально, как и коммуникации. И что нам предложат в качестве новых средств общения, не понимаем ни мы, ни разработчики технологий. Ужас нашего положения в том, что мы теперь полностью зависим от них.

Захотел Facebook, ввел дополнительно пять реакций к лайку — и мы реагируем пятью способами, а ввел бы три — реагировали бы тремя. То есть мы стали управляемы тем, что нам спускает сверху некий разработчик, и это влияет на язык. В этом есть и опасность.

«Известия»: Как обстоят дела со словарным запасом у среднестатистического выпускника школы, поступающего на филфак?

Ольга Дедова, профессор кафедры русского языка МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор филологических наук, доцент: Приходят хорошие дети, но они в подавляющем большинстве случаев лишены навыков письменной речи. Это гораздо страшнее обеднения словарного состава. Это началось с отмены сочинения в школе. На втором курсе студент не может элементарно написать курсовую работу, хотя прекрасно освоил письменную форму языка в интернете. Он совершенно не владеет литературным письменным языком.

Максим Кронгауз: Утрачено многое. Если начать брюзжать, то есть много поводов. Я вчера получил замечательное письмо от студентки, которая у меня писала курсовую. В нем не было даже обращения. Письмо выглядело так: «Написала не то, что хотела, но, думаю, покатит. Если получили — отпишитесь». Без подписи. Она не лингвист, но у нее смежная профессия.

Я должен был бы с учетом моего воспитания возмутиться, забурлить, забулькать, но я ей написал, что получил. Потерян эпистолярный навык. Когда появилась электронная почта, он еще существовал, и до сих пор мы общаемся по некоторым правилам. Но вот совсем молодые люди перешли уже на мессенджеры. Там обращение не нужно — видно, кто кому послал сообщение, и подпись не нужна.

«Известия»: В письменной речи появилось много орфографических и пунктуационных ошибок. Есть какое-то объяснение этому?

Ольга Дедова: Интернет. С его стилистическими особенностями, с отсутствием кодификации, причем это часто бывает принципиально. Нарушение языковых норм, в том числе орфографических, становится формой самовыражения, конструирования себя как личности.

«Известия»: То есть дело не в том, что изменилось преподавание в школе?

Максим Кронгауз: Наше общество никак не хочет признать, что престиж грамотности упал. Я бы сказал, что это хорошо, потому что выпускник советской школы в принципе не мог сделать ошибку. Книгу с опечатками можно было спасти, приложив лист с замеченными опечатками, которые вклеивались в книжку. Если бы сейчас вышла книжка с листочком, где две опечатки на книжку, мы бы хохотали, настолько бы это было странно.

Когда письменная речь стала инструментом реального общения, возникла дилемма: либо ничего не писать (любой человек допускает ошибки), либо переступить через стыд и позор и писать. У нас была эпоха «падонков», которые превратили этот период в некую игру и помогли снять психологический барьер. Это помогло обществу лишиться стыда орфографической ошибки.

Сегодня спорить по поводу ошибки — это быть граммар-наци, троллем, который мешает общаться. Они рассматриваются как разрушители коммуникации и сразу посылаются далеко и надолго.

Наследие Пушкина

«Известия»: Считается, что язык, на котором мы разговариваем, был сформирован именно Александром Сергеевичем. Действительно ли это так?

Ольга Дедова: Заслуга Пушкина в том, что он — возможно, наряду с Грибоедовым — стал писать на том языке, на котором люди говорили, реальном языке эпохи. До этого было некое расстояние между естественным разговорным и языком, на котором писали книги.

Андрей Щербаков, декан филологического факультета Государственного института русского языка им. А.С. Пушкина, кандидат филологических наук, доцент: Язык создать нельзя, это явление живое, естественное. На него можно повлиять, как это сделал Пушкин. Он внес существенный вклад в формирование современного русского литературного языка, а не всего русского языка во всех его разновидностях.

Максим Кронгауз: Это в каком-то смысле миф, но миф очень разумный, потому что роль Пушкина огромна. Здесь просто надо разобраться, что такое сформировать литературный язык. Пушкин выбирал из огромного количества вариантов, существовавших в то время, какой-то один и его использовал.

У Пушкина была потрясающая языковая интуиция, потому что он выбирал то, что пережило века и осталось актуальным. В России, кроме Александра Пушкина, таким языковым авторитетом обладал Лев Толстой.

«Известия»: В какие периоды русский язык трансформировался наиболее стремительно?

Максим Кронгауз: Наше время членится на периоды. Знаковую роль сыграли три фактора. Это глобализация и влияние английского языка как языка международного общения де-факто, а в каких-то областях и де-юре. Перестройка и то, что за ней последовало. А также интернет — новые коммуникативные сферы внутри и вне его, соцсети, мессенджеры, SMS, электронная почта. Потрясающая параллель с сегодняшним временем — использование телеграфа во время Первой мировой войны, процесс сжатия языка, схожий с SMS.

Андрей Щербаков: Существенные изменения произошли после революционных событий 1917 года. Об этом много написано и сказано. Я бы отметил рост городского населения в 1950–1970-е годы, рост уровня образованности населения в целом. Если из деревни переезжают в город носители диалектов, то это, с одной стороны, влияние диалектов, в том числе и на литературный язык, а с другой — снижение числа носителей диалектов.

«Известия»: Диалект тоже обогащает язык?

Андрей Щербаков: Конечно, это ни в коем случае не отрицательное влияние. Эти процессы немного меняют язык. И подобные микровзрывы происходят постоянно.

Антон Сомин, научный сотрудник и преподаватель школы филологии НИУ ВШЭ и Института лингвистики РГГУ: Проследить изменения в современном русском языке можно сравнительными методами. Есть частотный (повторяемость, встречаемость слов& — «Известия») словарь русского языка О. Ляшевской и С. Шарова, построенный на материалах сайта «Национальный корпус русского зыка» (общий объем более 600 млн слов, включены прозаические оригинальные тексты, представляющие русский литературный язык (с начала XVIII века), поэтические и даже нелитературные и диалектные). Часть, которая содержит данные по художественной литературе, делится на три периода: 1950–1960-е, 1970–1980-е и 1990–2000-е годы. Если взять список, ранжированный по величине соотношения частоты слов в наше время и в 1950–1960-х (то есть поделив частотность каждого слова в 1990–2000-х на его частотность в 1950–1960-х), мы увидим, какие слова вышли вперед.

На первом месте оказываются слова, которых в 1950-х, конечно же, не было: банальные «компьютер», «мэр», «офис». А дальше идут слова, которые хорошо характеризуют эпоху. Это «джип», «алкаш», «кайф», «боярин», «визитка», «прапорщик», «бизнесмен», «недвижимость», «криминал», «прокомментировать», «зэк», «преступность», «фига», «коррупция», «колготки», «расслабиться», «заказной».

1212

«Известия»: А каких слов стало меньше?

Если посчитать, у каких частота наиболее упала в сравнении с 1950–1960-ми, выделяется одна область — слова, связанные с Великой Отечественной войной. Тогда было гораздо больше книг, посвященных этой тематике.

А дальше идут «звездолет», «фюрер», «гестапо», «макака», «самоходка», «вермахт», «кушак», «хохолок», «политрук», «локатор», «наводчик», «сталинградский». «Звездолет» и «землянин» — портрет советской фантастики 1950–1960-х. В современной фантастике используется слово «корабль».

 

«Я сегодня на галстуке»

«Известия»: Постепенно слова из разговорной речи, просторечные переходят в разряд литературных. Кофе уже стал среднего рода. Русский язык упрощается?

Ольга Дедова: Я бы не назвала это упрощением. Нам кажется, что слово «сейчас» в интернете пишется «щас», потому что так проще, на самом деле это имитация устной речи. Интернет тиражирует вещи, которые появляются в языке, это отражение объективных тенденций. Нельзя искусственно затормозить развитие языка. Ведь норма — это фиксация.

В одно и то же время сосуществуют два варианта произношения. Мы не можем остановить этот процесс. Как человек, читающий курс фонетики русского языка, я могу предположить, что со временем победит «звОнит». И тут мы ничего не сможем сделать.

«Известия»: Орфоэпия русского языка сложная, есть слова, где никакие правила не действуют, полно исключений. Не стоит ли ввести в письменную речь ударение?

Ольга Дедова: Нет. Это усложнит написание. У нас есть средство обозначать ударение — это буква «ё». В этом смысле ее нужно сохранять.

Максим Кронгауз: Она нужна как уникальная буква. Ее уникальность в том, что она факультативна. Как только мы сделаем ее обязательной, мы потеряем к ней какой бы то ни было интерес, потому что это обычная буква.

Андрей Щербаков: Я обратил внимание: когда пишу рукой, букву «ё» обозначаю. Когда набираю текст на клавиатуре, пишу «е» вместо «ё». Очевидно, меняется отношение к тексту, а его фактура влияет на наше восприятие.

Максим Кронгауз: Когда вы спорите о кофе, то забываете или не знаете, что эта проблема существовала и в начале XX века. В словаре Ушакова слово «кофе» уже было помечено как слово среднего рода плюс к мужскому с пометкой «разговорное». Лингвисты приводили примеры со словом «метро», которое тоже изначально было мужского рода, но сдвинулось. Мы ведь сейчас не требуем, чтобы метро вернулось в мужской род.

Я не согласен с Ольгой Викторовной, хотя тенденция загоняет глагол «звонить» в общую струю и напрашивается «звОнит». Страх, связанный со словом «кофе», был связан с тем, что кофе был (или было) одним из примеров. Грамотный человек, конечно, скажет «черный кофе», а неграмотный — «черное». Когда якобы отменили это, люди возмутились. «ЗвОнит» и «звонИт» тоже лакмусовая бумажка.

«Известия»: Какие «спорные» слова обсуждаются сейчас?

Максим Кронгауз: Бесконечные обсуждения идут не в научных сообществах, а в сообществах граммар-наци. Обсуждается значение «довлеть» — быть достаточным, а сейчас это доминировать. Путаница с глаголами «одеть» — «надеть», которая вполне понятна. Если привести близкий по смыслу глагол «обуть», никакого «набуть» не существует. Хочется всё одеть, а «надеть» выкинуть из языка.

Если говорить об изменениях, то много интересного происходит с предлогами. Экспансия предлога «о» с глаголами мнения. «Я полагал об этом» вместо «я полагаю, что». Происходит перестройка предложной системы. Пока мы считаем это ошибками. Не говоря о локальных вещах: «Я сегодня на галстуке».

Антон Сомин: Все обсуждают союз «то, что» вместо «что». Например, «Я сказал то, что он придет сегодня».

Андрей Щербаков: Вместо «для того чтобы» часто говорят «с тем чтобы».

Ольга Дедова: В речи журналистов, на телевидении очень много ошибок в предлогах. Для меня совершенно недопустимо наречие «по-любому». «Полюбас», может быть, даже и лучше, потому что не скрывает, что это жаргонизм.

Максим Кронгауз: «По ходу» тоже замечательное выражение, почти бессмысленное. Там есть некая идея оживления, но это абсолютно разговорное.

Антон Сомин: Еще одно расширение у предлога «по» в примерах типа: «а что по деньгам» в значении «а что насчёт денег» или «сколько денег».

Андрей Щербаков: Это могут быть вполне литературные варианты, когда беспредложные конструкции становятся предложными. Сейчас чаще скажут «подарок для сестры», а не «подарок сестре». Возможны оба варианта, но появляется предлог, который может и отсутствовать, смысл от этого не меняется. Или: «круглый стол на тему». Кстати, в таком случае еще могут двоеточие поставить, которое там явно лишнее.

Максим Кронгауз: Есть странные выражения, предлоги, как мы говорим, дискурсивные словечки, которые характеризуют разные стили речи, разные варианты русского языка. С одной стороны, разговорный, почти что уголовный русский язык («по ходу»), с другой стороны — бюрократический. Например, популярное слово «вокруг»: «разговор вокруг», «дискуссия вокруг». С помощью этих слов избегается прямое высказывание.

 

Позаимствовать — не грех

«Известия»: Время от времени у нас начинается борьба с иностранными заимствованиями. А есть ли смысл бороться с ними?

Ольга Дедова: Мы не можем идти по пути стран, где языковая политика и национальное самосознание отталкиваются от прямых заимствований. В китайском языке «компьютер» — «электронный мозг» — состоит из иероглифов «мозг» и «электроника». 

Русский язык это очень хорошо адаптирует фонетически, грамматически, рефлексирует над этими названиями и иронизирует. Не случайно появляются жаргонизмы, которые искажают звучание англицизмов, и «фотошоп» превращается в «фотожабу».

«Известия»: С чем связаны попытки избавиться от заимствований?

Ольга Дедова: Это больше политическая идея. Мы видим, что она периодически выдвигается именно политиками, обсуждается в Госдуме. Это не бессмысленная идея, но она скорее выдвигается ради внешнего патриотизма.

Путь заимствования не так плох, потому что это в некоторой степени иммунитет против перехода на английский язык. Гораздо опаснее, если на определенные темы мы перестанем говорить по-русски. Прежде всего это касается научной сферы и бизнеса.

«Известия»: Какие языки наиболее упорно сопротивляются заимствованиям?

Андрей Щербаков: Скорее не языки, а власти. Во Франции движение франкофонии существует очень давно, французы очень ревностно относятся к англицизмам. На радио 70% песен должны быть на французском. Там есть законодательные ограничения, которые сдерживают процессы заимствований. Этим занимается специальный комитет при Академии наук.

У нас многие заимствованные слова быстро обрусевают, становятся очень органичными и не воспринимаются как инородные. В конце 1990-х годов, например, писали Internet, спустя всего 20 лет это слово стало обычным, мы пишем его кириллицей.

Антон Сомин: Существует и регулирование снизу, когда для новой реалии возникает слово, которое не заимствуется, а собирается из собственных корней. В Чехии и Эстонии в XIX веке были национальные движения, которые захватывали и очистку языка от заимствований. В чешском было огромное количество германизмов, от которых избавились и сделали новообразования из славянских корней.

 

Язык политики

«Известия»: Многие институты анализируют речь наших политиков. Какие ошибки чаще всего встречаются? У кого из министров или депутатов наиболее грамотная речь, а кому еще надо поработать над ней?

Андрей Щербаков: Около двух лет назад специалисты Института русского языка им. А.С. Пушкина совместно с Минкомсвязи провели такое исследование. Мы взяли 50 самых упоминаемых в СМИ политиков. В этот список попали министры, депутаты Госдумы, губернаторы и мэры региональных столиц.

Мы анализировали устную неподготовленную речь — отрезки не меньше 10 минут, когда журналисты ловили политиков, выходящих из зала, где оглашалось послание президента Федеральному собранию. Характерно, что речь политиков в целом достаточно грамотная.

В числе самых распространенных ошибок — нарушение лексической сочетаемости, ошибки в ударениях и некоторые другие. Например, чиновники, связанные с нефтяной отраслью, говорят: «В «РоснефтИ», «дОбыча». Но в целом речь политиков из топ-50 достаточна грамотна.

Максим Кронгауз: Лингвисты за этим тоже наблюдают. Мы можем говорить о речевых портретах политиков. Когда изучаем речь Жириновского, то интересны не его ошибки. Интересна магия — как он с помощью слова воздействует на слушателя.

Про Путина известно, что он вполне грамотен, но иногда сознательно допускает некоторое снижение уровня речи, чтобы повлиять на слушателей.

Другое дело — изучать речь некого безымянного бюрократа и особенности этой речи. Стандартному чиновнику речь нужна для того, чтобы скрыть смысл. Мне кажется, что это часть профессии. Хотя в последнее время чиновников всё чаще заставляют говорить понятнее, поскольку необходимо отчитываться, в том числе и в интернете.

 

Словарный запас

«Известия»: Можно ли вообще говорить, что наша речь — разговорная, не литературная — стала в какой-то мере беднее, сократился словарный запас?

Ольга Дедова: Словарный запас расширяется. Подростка могут абсолютно не понимать литературно говорящие дедушка и бабушка, потому что огромного количества слов они не знают.

Максим Кронгауз: Речевые поколения сегодня меняются с огромной скоростью. И мы это почувствовали, когда делали «Словарь языка интернета.ru», потому что уже сегодняшние 25-летние не понимают сегодняшних 15-летних и наоборот. Изменение речи настолько ускорилось, что поколения сменяются каждые пять лет, это хороший срок для жизни поколения.

«Известия»: Сколько слов в русском языке?

Максим Кронгауз: Самый большой словарь на сегодняшний день, если не ошибаюсь, орфографический словарь под редакцией Лопатина. Там 200 тыс. слов, но, конечно, он неполный. В этом смысле мы всегда уязвимы, если сравнивать нашу лексикографию с английской. По разным подсчетам, словари начинаются от 0,5 млн, приближаясь к 1 млн.

Но у нас есть лексикографическая традиция, которая странным образом ограничивает размер словаря, тем самым обедняет его. Она не включает в словарь некоторые типы слов: потенциальные слова, некоторые приставочные глаголы, суффиксальные вещи — производные, которые мы можем в любой момент произнести, но они необязательно произносятся. Потенциал у нас за счет приставок, за счет суффиксов, за счет словообразования, не меньше 0,5 млн, а там уж как считать. Вообще мне кажется крайне привлекательной идея создания интернет-словаря русского языка во всем его разнообразии, с жаргонами, регионализмами, что-то вроде словаря Даля, но только на современном уровне, причем с помощью помет можно было бы отсортировывать разные языковые пласты.

«Известия»: Существуют словари регионализмов?

Максим Кронгауз: Сейчас довольно популярны словари отдельных городов. Если раньше были диалектные словари, то сейчас выходят словари городов.

Андрей Щербаков: Такие словари есть у Новосибирска, есть и в Великом Новгороде.

Ольга Дедова: На нашем факультете много лет существует проект создания архангельского словаря. Каждое лето студенты вместе с преподавателями собирают лексику, обрабатывают ее. Это продолжающийся проект. Работа не останавливалась никогда, даже в тяжелые 1990-е годы.

«Известия»: Какие-нибудь интересные словари в ближайшее время выйдут?

Максим Кронгауз: Месяц назад вышла книга «Сто языков. Вселенная слов и смыслов», которую можно рассматривать как словарь. Мы попытались рассказать про сто языков (как больших, так и маленьких, даже несуществующие туда попали — новояз Оруэлла) так, чтобы это было интересно нелингвисту.

Мы попытались рассказать о них самое интересное, представить язык как некий уникальный проект. У нас было 13 авторов, каждый написал от 6 до 20 статей. Это рассчитано на любого читателя, прежде всего на школьников, студентов, людей разных профессий. 

«Известия»: Какие проблемы русского языка нужно решать в первую очередь?

Максим Кронгауз: В книге «Русский язык на грани нервного срыва» я писал, что не русский язык находится на грани нервного срыва, а мы с вами, дорогой читатель. Существуют устойчивые шаблоны в голове у людей о том, как должен быть устроен русский язык. Нужно просто рассказывать о русском языке как можно больше, что мы сегодня и делаем.

Ольга Дедова: Язык — как растение. Надо дать ему свободно расти. Если мы будем слишком заботиться — слишком поливать, слишком удобрять, — то растение пострадает, так же и язык. Он не может не меняться, в этом суть существования языка.

Андрей Щербаков: Чем больше обычные носители будут знать о своем родном языке, тем лучше, тем меньше будет мифов. Нужно рассказывать о русском языке, просвещать, популяризировать науку о языке, поддерживать филологию.

Антон Сомин: У нас есть заблуждения как о своем языке, так и о других, и о своем на фоне других. 

 

Прямой эфир

Загрузка...