Старосоветский помещик: живопись Петра Кончаловского соединила эпохи
Лидер русского авангарда — и образцовый советский реалист. Продолжатель традиций Сезанна и европейских новаторов, а вместе с тем лауреат Сталинской премии, странным образом избежавший обвинений в формализме и сумевший сохранить свое «я». Наконец, сын выдающегося издателя и дед двух крупных режиссеров. Сложно поверить, что все эти характеристики относятся к одному человеку. Имя его — Петр Кончаловский. 21 февраля исполняется 150 лет со дня рождения живописца, весной откроется юбилейная ретроспектива в Русском музее. Самое время вспомнить, что создал этот парадоксальный мастер и как сложилась его удивительная жизнь.
Респектабельный авангардист
Петр Петрович Кончаловский был полной тезкой своего отца — тоже Петра Петровича. Основатель династии работал издателем. Именно благодаря ему Врубель иллюстрировал «Демона» и «Героя нашего времени» Лермонтова, а сам Кончаловский-старший впервые полностью перевел на русский язык «Робинзона Крузо» Дефо и «Гулливера» Свифта.
Работа художника Петра Кончаловского «Бой быков» (1910) на выставке «Образы Испании. Русское искусство XIX–XXI веков»
С детства Петя Кончаловский был окружен искусством, великими живописцами — и, вдобавок, получил прекрасное образование: долго учился во Франции, затем в Петербургской академии художеств. В юности объездил всю Европу, где смог увидеть новейшие достижения импрессионистов и модернистов, в первую очередь, Сезанна, который и стал главным стилевым ориентиром для Кончаловского. Совершенно поразила Петра Испания: в 1910-м он пишет целую серию полотен с образами корриды, и, хотя критики и коллеги указывают на влияния Матисса, Ван Гога, Машкова, цикл становится первым крупным успехом Кончаловского.
Он был старше многих авангардистов: из-за затянувшегося образования и путешествий Кончаловский вышел на художественную сцену, когда ему уже стукнуло 30. Но зато почти сразу он стал очень заметной фигурой. В 1911-м вместе с Ларионовым, Лентуловым, Машковым и другими молодыми бунтарями основал общество «Бубновый валет», участвовал также в выставках «Союза молодежи», «Мира искусства» (правда, уже на поздних этапах существования объединения). В общем, использовал любую возможность заявить о своем творчестве.
При этом произведения Кончаловского всегда, даже в эту эпоху футуризма, были лишены провокации, эпатажа, стремления поразить публику чисто формальными находками. Он чужд всякого радикализма. Интересно, что, даже изображая себя самого («Автопортрет в сером» 1911 года и «Автопортрет» 1912 года), Кончаловский создает подчеркнуто благопристойный буржуазный образ, который вроде бы совершенно не вяжется со статусом одного из лидеров авангарда. Сравним это со знаменитым «Автопортретом и портретом Петра Кончаловского» (1910) Ильи Машкова, где сооснователь «Бубнового валета» представил себя и друга в виде полуобнаженных мускулистых мачо (по тем временам — настоящий вызов).
На недавно прошедшей выставке «Наш авангард» в Русском музее именно это полотно стало ключевым произведением: едва войдя в пространство экспозиции, зритель лицом к лицу встречался с героями эпохи во главе с Машковым и Кончаловским. Тогда как искусство самого Петра Петровича, неизменно присутствуя во всех подобных проектах (равно как и в постоянных экспозициях обеих сокровищниц отечественного искусства — Государственного Русского музея и Третьяковки), всё же оказывается немного в тени, на втором плане. Ему недостает той броскости, дерзости, которую мы невольно ждем от авангарда.
Мейерхольд вместо Сталина
Но, возможно, именно это помогло Кончаловскому найти себя уже после революции и не потерять себя в сталинскую эпоху. Да, его манера стала существенно более реалистической, цветовая гамма ушла от «сезаннистых» холодных и землистых оттенков в сторону большей красочности, декоративности, исчезли кубистические и примитивистские элементы, но темы творчества остались прежними. И, главное, сам взгляд на мир — тоже. Спокойный, жизнелюбивый, оптимистичный, избегающий любых крайних проявлений.
В то время, как другие живописцы писали батальные полотна на тему революции и гражданской войны, увековечивали образы партийных вождей, воспевали индустриализацию и колхозные рекорды, Кончаловский создавал безмятежные, залитые солнцем пейзажи, портреты советской творческой элиты, натюрморты… Из последних особенно удавались ему многочисленные изображения сирени — настолько, что спустя годы один из сортов даже назовут его именем.
Известна история, как Петр Петрович виртуозно избежал госзаказа на портрет Сталина. «Я был бы счастлив, но я реалист, а потому не могу работать по фотографии, мне нужны сеансы живьем» — с деланным сожалением сказал он посланцам из Кремля. Разумеется, выделять немалое время для позирования вождь народов не захотел. Работа не состоялась. При этом Кончаловский написал портрет Мейерхольда, когда тот был уже в опале (исследователи считают изображение провидческим: живописцу удалось показать смятение вроде бы вальяжно лежащего героя).
Удивительно, но все эти крамольные факты, вся эта аполитичность и независимость творческих устремлений не только не стоили Кончаловскому жизни и свободы, но, напротив, ничуть не мешали получать бесконечные звания, награды и привилегии. Одним из первых он стал действительным членом Академии художеств СССР, выставки его проходили одна за другой, ну а апофеозом милости властей стала Сталинская премия I степени, причем выданная (в разгар Великой Отечественной войны!) не за конкретную работу, как это обычно происходило, а за достижения в целом.
Почему же ему так благоволили наверху? Почему не тронули в самые опасные годы? Ответ, вероятно, кроется как раз в самом содержании искусства Кончаловского. В тяжелое, голодное, тревожное время оно служило своего рода антидепрессантом. Создавало иллюзию благополучия, изобилия, гармонии, того, что всё идет своим чередом.
«Всё пошло опять по-хорошему»
Не все принимали такой подход. В 1933-м, после открытия большой ретроспективы к 25-летию творчества Кончаловского, в газете «Известия» появилась огромная статья известного искусствоведа Абрама Эфроса, где тот подробно разбирает работы художника и, отмечая безусловное мастерство, отсутствие провалов, трудолюбие, приходит к ироничному выводу:
«А что скажут потомкам, что могут сказать эти десятки и сотни холстов Кончаловского? Они говорят: в 1930-х годах вокруг художника шла мирно-благостная и сытно-ленивая жизнь: цвели яблочные деревья, женщины купались в речках, было много фруктов, на столе стояли букеты, дети нарядно спали под розовыми атласными одеялами, молодые люди играли на рояле, изрядно охотились, били много зайцев и дичи, свинья, жирная и монументальная, пленяла глаз и воображение, Москва, как от века, была большой деревней, а Петербург, как всегда, красовался барочно-ампирными зданиями, решетками; здесь и там читали Пушкина и изображали его. Это всё? Как будто всё! Нет, еще одно существенное дополнение: не хватало лакированных подносов, и художники взялись заполнить брешь: заполнили, и всё пошло опять по-хорошему».
Посетители у картины художника Петра Кончаловского «Толстой у меня в гостях» (1940–1941) на выставке «Петр Кончаловский. К эволюции русского авангарда» в Государственной Третьяковской галерее
По сути, Эфрос прав. Пейзажи, натюрморты, портреты Кончаловского — бегство от реальности. Но они не врали, не приукрашивали ту жизнь, которая была у простых людей, показывая колхозы раем земным, зато давали возможность заглянуть совсем в другие реалии. Подобно космическому Океану в «Солярисе» Тарковского, воплощали подсознательные мечты зрителей.
Вот, например, «Алексей Николаевич Толстой в гостях у художника». Перед лощеным, важным писателем — накрытый стол: огромный окорок, красная рыбка, запеченная птица, овощи, рюмка с рубиновой настойкой (Кончаловский делал ее самостоятельно — в семье ее так и называли: «кончаловка»). Так ли жила остальная страна? Особенно, в год, когда был создан портрет: 1941-й…
Кончаловские горы
В начале 1930-х Кончаловский стал настоящим помещиком: купил усадьбу Бугры около сел Белкино и Обнинское. Ходил на охоту, держал хозяйство, гулял с внуками — в будущем знаменитыми режиссерами Андреем Кончаловским и Никитой Михалковым, противился всяким признакам прогресса, используя керосиновые лампы. В общем, создал для себя полную иллюзию, что со времен Тургенева ничего и не изменилось. Множество работ, включая тот самый портрет Толстого, написаны им именно в Буграх.
Совсем неподалеку от его имения в 1946 году начались работы по созданию первой в мире атомной электростанции. В эксплуатацию она была введена в 1954-м, еще при жизни художника. Но в Буграх время текло по-своему, прогресс их не затрагивал. Мэтр лишь несколько дней не дотянул до 80-летия. И уже после его смерти рядом с усадьбой был основан наукоград Обнинск, частью которого сегодня является и увенчанный лесом холм, называемый Кончаловские горы.
Народный художник РСФСР Петр Кончаловский в кругу семьи
На вершине этого холма — усадьба, давно нежилая и годы ждущая реставрации. Около нее, за оградой, в общедоступной части леса растет необычное дерево: пробковый дуб. Как он туда попал и, главное, как выжил в совсем неподходящем, отнюдь не тропическом климате, — загадка. Ствол его не особенно толстый, и внешне дерево не очень примечательное. Но — поразительно стойкое. Старожилы утверждают, что дуб появился еще до основания атомной станции, то есть при Кончаловском. Не из его ли коры художник делал пробки для бутылок своих фирменных кончаловок?
В каком-то смысле и сам Петр Кончаловский был в суровом советском «климате» таким загадочным тропическим деревом — взращенным на европейском искусстве и традициях, нездешне аристократическим, но прочно укоренившимся на русской почве и благополучно пережившем все перипетии отечественной истории первой половины XX века. И сегодня его творчество радует ничуть не меньше, чем в довоенные годы, внушая надежду, что всё пройдет, а останется и благоухающая сирень, и семейные традиции, и старинные дубы в родовых гнездах…
