Дональд Трамп в последние несколько недель регулярно обещает применить силу против Ирана, подкрепляя это передвижениями ВМФ США. При этом он также дает понять, что не против усадить Тегеран за стол переговоров и, вероятно, сделать предложение, от которого тот не сможет отказаться.
Разумеется, первое, что приходит на ум, это предположение, будто разговорами о дипломатическом урегулировании США просто пытаются ввести иранские власти в заблуждение и создать иллюзию безопасности — как это было перед летним ударом Израиля по ядерным объектам республики 13–24 июня 2025 года.
Эту гипотезу ни в коем случае не стоит сбрасывать со счетов, и даже скорее следует рассматривать ее как основную. Между США и Ираном, а также между Ираном и Израилем — ключевым союзником американцев на Ближнем Востоке — существуют экзистенциальные идеологические противоречия, поэтому в Вашингтоне и Тель-Авиве даже не скрывают, что хотели бы демонтировать правящий режим в Тегеране. Встреча премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху и спецпосланника президента США Стива Уиткоффа в Иерусалиме прошла 3 февраля. Основными темами беседы были урегулирование в секторе Газа и как раз ситуация вокруг Ирана.
Однако рынок, кажется, достаточно серьезно воспринял информацию о готовности США и Ирана договориться по наиболее чувствительным вопросам — стоимость нефти в начале недели упала на 5%. Иными словами, крупные инвесторы, владеющие инсайдерской политической информацией, допускают, что в Вашингтоне до сих пор сомневаются.
Поэтому на ум приходит второе предположение: США пока окончательно не определились, чего они хотят от Ирана, и более профессиональная часть вашингтонского истеблишмента пытается отговорить руководство от поспешных и необдуманных действий, которые резко усугубят ситуацию на Ближнем Востоке. Какие именно аргументы они могли бы представить?
Самое очевидное — это риск полномасштабной дестабилизации на Ближнем Востоке. Иранское руководство дало понять, что в случае атаки под ответным ударом окажутся как союзники США в регионе (и Израиль в первую очередь), так и американские базы. Тегеран обладает баллистическими ракетами дальностью до 2 тыс. км, из чего следует, что фактически весь регион находится под угрозой ответного удара. При этом Саудовская Аравия и ОАЭ заявили, что не позволят использовать свое воздушное пространство для атаки на Иран. Катар, на территории которого расположена военно-воздушная база Аль-Удейд — крупнейший опорный пункт США в регионе, — также призвал американцев к максимальной сдержанности.
Однако помимо ответных ударов Ирана по союзникам США любая дестабилизация в Исламской Республике сама по себе означает серьезный рост региональных рисков, в первую очередь связанных с возможным миграционным кризисом и радикализацией политических взглядов населения.
Наибольшую озабоченность в этом плане вызывает сепаратистское движение в Белуджистане — историческом регионе, разделенном между Ираном, Пакистаном и Афганистаном. Армия освобождения Белуджистана и другие военизированные организации увидят возможность усилить свою борьбу против официальных властей. Наплыв мигрантов в соседние с Ираном государства также может быть проблемой, особенно в случае с Пакистаном, который делит с этой страной более чем 950-километровую границу. Возможная дестабилизация в Пакистане — это очень серьезный повод для тревоги. Исламабад не просто обладает ядерным оружием, но и имеет частично децентрализованную систему ядерного командования, что создает колоссальные риски.
Помимо политической дестабилизации Ближнего Востока, разумеется, удар по Ирану создает и проблемы для мировых энергетических рынков. Сейчас в западном экспертном сообществе пытаются занизить значимость этого фактора, утверждая, что риск нападения на Тегеран уже учтен в текущих котировках. Более того, можно встретить крайне поверхностное мнение, что иранская нефть в основном идет в КНР, так что США и западные страны будут только в плюсе.
Представляется, однако, что дело не столько в иранских экономических мощностях как таковых — хотя в прошлом году эта страна поставила на мировые рынки 4,4% от всего предложения нефти. В случае военного кризиса Иран может перекрыть Ормузский пролив — акваторию, критически важную для мировой торговли углеводородами. В самом узком месте ширина пролива составляет примерно 33 км. И если даже сам Тегеран не решится на столь масштабное нарушение мировой логистики, он может передоверить это какой-нибудь прокси-группировке, связи с которой будет всячески отрицать. Высокие цены на нефть — то, что точно не входит в политические планы Дональда Трампа, который не раз заявлял, что хотел бы видеть их на уровне $50 за баррель.
Третий момент, который стоит упомянуть, — это радикальная непохожесть Ирана и Венесуэлы. Несмотря на запущенный определенным сегментом СМИ нарратив об «осени аятолл», правящий режим в Тегеране доказал свою устойчивость — в первую очередь благодаря масштабному и лояльному аппарату безопасности. Судя по всему, часть элиты США осознает, что в Иране невозможен венесуэльский сценарий — к примеру, госсекретарь Марко Рубио признал: организовать смену власти в Тегеране будет «значительно сложнее», чем в Каракасе. В силу религиозно-идеократического характера режима у США просто не получится поменять фигуру у руля — на смену придет человек с примерно такими же взглядами и так же недолюбливающий Вашингтон.
Наконец, нельзя не отметить и ядерное измерение. Современная история убедительно демонстрирует, что конфликтующие с США режимы, отказавшиеся от создания собственного ядерного оружия, в итоге плохо заканчивали. Несомненно, в Тегеране не могли не заметить, что судьба Муаммара Каддафи и Саддама Хусейна разительно отличается от того, как чувствует себя военно-политическое руководство Северной Кореи, которому хватило воли и решимости довести программу до конца.
Иными словами, в случае если США смогут уничтожить нынешнее политическое и военное руководство Ирана, на освободившееся место придут люди со схожими политическими взглядами и получившие прямое доказательство, что единственная гарантия безопасности в современном мире — ядерное оружие. И нетрудно представить себе, что обретение военных технологий может стать для них первоочередной задачей.
Автор —– научный сотрудник Института мировой военной экономики и стратегии НИУ ВШЭ, старший преподаватель Финансового университета
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора
