Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
На АЗС около Парижа заканчивается бензин из-за забастовки энергетиков
Мир
Орбан заявил о готовности Венгрии помочь Сербии с газом
Недвижимость
Банки начали отказывать застройщикам в заявках на ипотеку под 0,1%
Мир
Самая крупная в истории вспышка птичьего гриппа зафиксирована в Европе
Политика
В Госдуме заявили о заинтересованности РФ в нормализации отношений с Японией
Общество
МВД РФ объявило в розыск экс-редактора Марину Овсянникову
Экономика
Bloomberg заявил, что Европа провалила экзамен по экономии газа
Политика
Госдума одобрила конституционные законы о принятии новых территорий в состав РФ
Мир
В Швеции заявили о возобновлении утечки газа на «Северном потоке – 2»
Общество
Храм Василия Блаженного закрыли до конца дня для индивидуальных посетителей
Мир
Итальянская Eni изучит возможность возобновления поставок газа из России
Главный слайд
Начало статьи
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Сценарий компьютерной игры порой обладает такой драматургией, что прозаикам и не снилось, считает Александр Пелевин. Русский писатель просто обязан написать большой-большой роман, «прямо огромнейший кирпич». Об этом, а также о монстрах-тюрликах, подсмотренных у соцреалиста Гелия Коржева, и необходимости убийства положительных героев прозаик и поэт рассказал «Известиям» после награждения его романа-фантасмагории «Покров-17» премией «Нацбест».

Действие вашего романа происходит в 1990-е. В закрытый наукоград приезжает довольно безликий интеллигент-журналист и оказывается в окружении криминализированных деревенских суперменов и демонического вида мутантов, возникших в зоне атомного взрыва. Откуда эти персонажи? Неужели разросшаяся самодвижущаяся метафора, как у Стругацких, Виктора Пелевина, Константина Крылова?

— Это не совсем метафора. Начнем с мутантов. Ширлики — это тюрлики великого Гелия Коржева. Был такой прекрасный художник, который в советское время писал очень мощный брутальный соцреализм, а в конце 1980-х – начале 1990-х сильно сменил направление и стал рисовать мутантов под названием «тюрлики», они стали аллегорией превращения человека в какого-то дикого зверя, бешеного босхианского монстра. Изначально думал и в книжке их назвать тюрликами, потом решил — мало ли, вдруг что-нибудь с авторскими правами. Но так даже лучше: теперь спрашивают, что за ширлики, а я отвечаю: «Это Гелий Коржев, наслаждайтесь его наследием».

Есть ощущение, что в вашем романе вся история СССР оказалась завязана на чернобыльском постапокалипсисе, он ее логическое продолжение. Или это не так?

Одним из источников визуального вдохновения стал сериал «Чернобыль», который вышел в Великобритании, но непосредственно про аварию на АЭС и советскую историю я не пишу. Мне кажется, сама идея закрытой зоны, которая появлялась еще у Стругацких, а потом в компьютерных играх, самоценна. Она стала архетипом, который вполне себе ложится на историю 1990-х — как говорил Егор Летов, «зловещий беспощадный полигон».

Зона стала и аллегорией, которая выражает то, что произошло с нами в лихие годы. Именно в зоне отчуждения расположился закрытый город Покров-17, где происходят невообразимые вещи. Время от времени на него опускается полная тьма, и в этой тьме бегают мутанты. Там, как в какой-нибудь игре S.T.A.L.K.E.R., существуют милиция, ученые, бандиты, есть группировка «Прорыв», которой руководит человек по прозвищу Старик. Я специально сделал завязку в духе компьютерной игры в жанре RPG (ролевые компьютерные игры. — «Известия»).

На фестивале «Книги на Красной площади» вы вместе с писателем-геймером Андреем Геласимовым провели паблик-толк о том, как принципы компьютерных игр проникают в литературный текст. Это новый тренд — писать роман по сценарию компьютерной бродилки-стрелялки?

— Можно и так сказать. У нас есть локация, сеттинг (среда, в которой происходит действие игры. — «Известия»), группировки, NPC-персонажи, квесты — вот так это и работает. То же происходит в романах Андрея Геласимова, он тоже заядлый геймер. Мы с ним импровизировали, вспоминали старые добрые компьютерные игры — какой-нибудь Fallout, Arcanum и так далее. Один из отличных примеров того, как компьютерная игра стала литературным явлением, — The Last of Us II, которая вышла в прошлом году. Там накал драматургии такой, что многим романам и не снилось.

— Приведете примеры? Подозреваю, что не все читатели — геймеры.

— Например, там внезапно убивают персонажа, к которому ты привык, с которым сроднился, потому что за него играл, и это просто переворачивает сознание. Мы с Андреем давали совет юным авторам: «Не жалейте положительных героев, убивайте их. Господь разберет своих».

Я специально решил сделать начало романа неким тарантиновским экшеном: как можно больше трупов в самом начале, чтобы завязка выглядела максимально безумно. У Даниила Хармса старухи вываливаются из окна, а у меня одни бандиты убивают других, происходит череда бессмысленных совершенно жестких смертей, и они немного, мягко говоря, сбивают главного героя с толку, потому что довольно трудно к этому привыкнуть, мне кажется.

Мне тоже вспомнился Хармс со старухами. Насколько он ложится на сегодняшние читательские и писательские запросы? «Ковидные» пьесы Водолазкина — чистый Хармс, «Петровы в гриппе» Алексея Сальникова — тоже.

— Еще бы. Прямо сейчас держу в руках книжку Хармса — он ложится на всю человеческую жизнь: от античности до нашего времени. Хармс велик и прекрасен, очень люблю его как поэта.

Вы получили «Нацбест». Какие читательские отзывы приходили на книгу? Не кажется ли вам, что критики, пытаясь разгадать сюжет, дописывают ваш роман?

— Это хорошо. Пусть дописывают, а то мне чего-то лень было писать. «Нацбест» неожиданный. Как любой писатель, я, конечно же, надеялся получить премию, но дня три не мог поверить, ходил как пришибленный. Кроме того, церемония оказалась настоящей шекспировской драмой: каждый член жюри отдал по одному голосу за каждую книгу, и всё решило голосование почетного председателя Григория Ивлиева.

Очень рад, что шорт-лист стал прорывом молодых авторов: я, мой друг Иван Шипнигов и замечательная Вера Богданова — для нас большая честь фигурировать в этом списке.

— Недавно на одном из вечеров слышала ваши стихи. В них много солдатской героики. Какие военные поэты вам ближе — Самойлов, Слуцкий? И откуда это чувство окопной правды — вы же не воевали?

— Сам часто задаюсь этим вопросом, толком не могу найти ответа. Я вырос на советских книжках о войне — Гайдаре, Борисе Лавреневе, которого считаю одним из лучших советских писателей. Военная тема в меня впиталась с детства, я до сих пор рефлексирую. Занимаюсь военно-исторической реконструкцией, в мае участвовал в фестивале «Забытый подвиг».

— Реконструкцией какого периода вы занимаетесь?

— Великая Отечественная война. Наш клуб реконструирует Внутренние войска НКВД.

Наверное, это требует большой подготовки?

— Реконструкторские фестивали — серьезная история. Всё заранее согласовывается с властями региона, выделяется финансирование, раскладывается пиротехника, фейерверки, взрывы. Какие-нибудь умельцы соберут в гараже реплику немецкого танка, и он ходит, стреляет. Приезжаешь на автобусе в какую-нибудь глухомань, например в поселок Тесово-Нетыльский Новгородской области, где наши бойцы прорывались из окружения, и бегаешь по лесу с ружьем.

— Сейчас особенно популярны реконструкции Великой Отечественной войны, а почему не Первой мировой или каких-нибудь средневековых битв?

Победа в Великой Отечественной войне — точка отсчета. Это война перепахала весь наш мир, сделала его таким, каким мы его знаем. Первая мировая незаслуженно забыта, на мой взгляд, но в годовщину ее начала в 2014 году был отличный фестиваль «Времена и эпохи» в Москве, там мы реконструировали «атаку мертвецов» знаменитую и Брусиловский прорыв. Тоже было интересно, живо и здорово.

Участники фестиваля реконструкции «Времена и эпохи 1914/2014», посвященного 100-летию с начала Первой мировой войны

Участники фестиваля реконструкции «Времена и эпохи 1914/2014», посвященного 100-летию с начала Первой мировой войны

Фото: РИА Новости/Владимир Астапкович

Задумывали писать большой роман?

Да-да, русский писатель должен написать большой-большой роман, прямо огромнейший кирпич. Может быть, напишу, почему нет? Хотя гнаться только за объемом не вижу смысла. Если будет столько мыслей, идей и пространства, то я это сделаю.

— А, правда, почему все русские писатели обязательно должны написать огромный роман?

Это стереотип: сидит такой Лев Толстой с окладистой бородой и пишет «Войну и мир». Или Булгаков сжигает свои тома, или Достоевский проиграл имение, написал «кирпич», чтобы отдать долги, и страдает. Я тоже иногда страдаю, но пока не в крупных формах.

Вы легко пишете?

— По-разному бывает. Иногда прет, но чаще приходится брать себя за шкирку, заставлять себя работать, думать. Когда писал «Покров-17», работал журналистом в новостном издании. Приходишь домой со смены новостной и еще пытаешься какую-то прозу писать, это был вызов довольно суровый.

Справка «Известий»

Александр Пелевин — писатель, поэт, журналист. Родился 20 сентября 1988 года в Ленинграде. Учился на историческом факультете СПбГУ (не окончил). Работал журналистом в «Деловом Петербурге». Автор романов «Калинова Яма», «Здесь живу только я», «Четверо», «Покров 17». Лауреат «Нацбеста», финалист АБС-премии.

Читайте также
Реклама