«Сергей Женовач перевернул политику МХТ»
В мире, стремительно теряющем ориентиры и создающем новую «правду» о войне, жизненно необходимо давать душе трудиться и смотреть произведения театра и кино, срезающие все эти циничные пласты неправды. Этот выбор всегда дается тяжело, считает Артем Быстров. Об этом артист МХТ имени Чехова рассказал «Известиям» по случаю премьеры в родном театре спектакля «В окопах Сталинграда», в котором сыграл главную роль.
— 22 мая в МХТ имени Чехова премьерный показ «В окопах Сталинграда». Тяжелая получилась постановка?
— Очень тяжелая — не только для нас, но и для зрителей. Виктор Некрасов, прошедший войну, тем и велик, что написал о ней так, как там и было. Это не какие-то лозунги и пафос, а страх, горе и ужас.
Мой персонаж рассказывает про людей, которые выиграли войну, рассказывает, кто были эти люди, благодаря чему они победили. Этот спектакль — дань нашим отцам, дедам и прадедам, это переосмысление того, что с ними произошло, воспоминание о выживших и умерших.
— Зрителям, наверное, едва ли удается сдержать слезы?
— Сама тема спектакля изначально предполагает, что все будут трудиться: и зрители, и актеры. В то время, пока идет постановка, со всеми нами что-то происходит. Но слезы — это не показатель чувств, и без них может защемить так, что потом будет плохо и тошно, начнется переосмысление. Да и когда делаешь спектакль на такую тему, зрительские слезы — отнюдь не цель.
Репетиция спектакля «В окопах Сталинграда»
— Какая же цель?
— С войны прошло много времени, появилось много противоречивой информации, которая всех путает, к сожалению. Ветеранов почти не осталось, некому больше рассказывать правду о войне, а то, что нынче пишут в учебниках, уму непостижимо. В американских школах детям говорят, что Америка выиграла войну, в Европе — что победила Европа. А наш спектакль, словно нож, срезает все эти циничные пласты неправды и возвращает всех к тому, как на самом деле было.
Ставя спектакли и снимая фильмы про войну, мы нажимаем на душевную мозоль, приглашаем человека к душевному труду. Трудиться душой сегодня мало кто хочет, люди рассуждают: «У меня и так своих проблем хватает, зачем я пойду сейчас куда-то смотреть, как люди героически погибали, жертвовали собой, как жили в грязи, голоде и холоде? У меня своей грязи в жизни хватает, я лучше комедию посмотрю и посмеюсь». Но на эти фильмы и спектакли надо ходить, надо совершать над собой это усилие. Чтобы помнить.
— Мне еще кажется, что владельцев автомобилей, на которых наклеены надписи «Можем повторить», надо вести за руку в театры и кинотеатры на самые жесткие фильмы и спектакли, чтобы они такое больше не клеили.
— О чем и речь. Мы стремительно теряем ориентиры, и в этой ситуации искусство — то немногое, что способно как-то тебя встрепенуть, вернуть к человеческому образу мысли. Напомнить, что не стоит собачиться в метро, злиться, агрессировать…
— Что ближе вашей артистической натуре — академические спектакли Сергея Женовача или в хорошем смысле сумасшедшие постановки Юрия Бутусова?
— У меня всеядная природа. Мне комфортно и с Сергеем Васильевичем, и с Александром Молочниковым, и с Бутусовым. Когда выпустился из института, думал, что буду сниматься только в артхаусе, либо в остросоциальных фильмах. Со временем понял, что счастье в разнообразии. Ты, например, холодильник открываешь, и плохо, если там одна колбаса. Она быстро надоест. Должны быть драматические фильмы, комедии, ситкомы, плохие сериалы, хорошие сериалы — всё должно быть.
Зритель сам выбирает: «Я буду смотреть вот это. А сегодня у меня настроение такое, дай я что-нибудь про войну посмотрю или про любовь». Самое главное, чтобы материал отзывался в тебе. В этом и заключается суть актерской природы — что-то чужое сделать своим, натянуть на себя, примерить, попробовать: в классической манере, в авангардной, в какой хочешь. Моей природе всё интересно, я бы и в каких-нибудь диких перформансах тоже с удовольствием поучаствовал!
Сцена из спектакля «В окопах Сталинграда»
— Как бы вы охарактеризовали вектор Московского художественного театра при Сергее Женоваче?
— Курс таков, что в театре должны идти спектакли, основанные на хорошей литературе, за просмотром которых зритель трудится душой и, помимо заряда эмоций, получает информацию к размышлению, переосмыслению каких-то вещей. В этом смысле Сергей Васильевич перевернул политику театра. «Сахарный немец» Клочкова, «Ювенильное море» Платонова, «Венецианский купец» Шекспира, «Заговор чувств» Олеши — всё это непростые вещи, не у всех они на слуху.
— С 13 мая в прокате фильм «Скажи ей» с вашим участием. Вы его уже посмотрели?
— Да, на ММКФ. Пришел на показ после репетиции «В окопах Сталинграда», думал представить картину, посмотреть минутки три и уйти. В итоге так до конца и остался. Со мной рядом еще сидел Кай Гетц — мальчишка, который сыграл моего сына. Мы с ним весь сеанс обсуждали работу и тихонько хихикали: «В этой сцене я бы по-другому сыграл. Здесь я чего-то переиграл. О, а тут хорошо сыграл». Весело было.
— С режиссером фильма Александром Молочниковым в тандеме вы работали и на театральной сцене. Его подход к взаимодействию с артистом на съемочной площадке отличается?
— Нет, не отличается. Как по мне, очень хорошо, что мы уже вместе работали — это только помогало. Нам не нужно было искать ключи друг к другу, работалось просто, мы друг друга понимали. Кстати, обратите внимание, что практически у всех режиссеров есть круг артистов, который переходит из одного их фильма в другой, из спектакля в спектакль.
— Разве это не скучно?
— Тут другой нюанс — как режиссер ты будешь спокоен за ту или иную роль, потому что ее будет играть человек, с которым у тебя налажен контакт, который тебя целиком и полностью понимает.
Кадр из фильма «Скажи ей»
— Для Молочникова этот фильм — личная история, ведь сюжет фильма воссоздает события из его собственного детства, когда родители развелись. Насколько скрупулезно он доносил до вас какие-то смыслы? Делился ли своими переживаниями?
— Такого не было, потому что сценарий был прописан досконально, ничего дополнительно раскручивать не приходилось. Но были моменты, когда Саше было тяжело смотреть на то, что мы играем.
— Вы его поддерживали в эти моменты?
— Мы не акцентировали на этом внимание. В жизни ведь как? Когда ты делаешь что-то серьезное, делаешь это очень просто. Если тебе надо поехать к человеку, который очень болен, ты не приезжаешь к нему с каменным лицом, не говоришь: «Как же так, мой хороший? Почему всё так несправедливо?» Напротив, приходишь живой, веселый, стараешься подарить ему хорошее настроение, отвлечь от грустных мыслей. На съемках этой картины был тот самый случай.
— Ваши со Светланой Ходченковой герои потеряли любовь. Вы поняли, куда уходят чувства?
— Любовь не уходит, она трансформируется, меняется, как и всё в нашей жизни. Со временем ты узнаешь человека больше, ныряешь в его глубину, и уже не должен взаимодействовать с ним так же, как делал это в начале отношений. Институт семьи и брака — это вообще самое сложное, что может быть. Это большой труд.
Эйфория и бабочки в животе бывают только на первых порах, но потом «летать» становится тяжелее, потому что появляется ответственность друг перед другом, появляются дети — а это еще больше ответственности. Понимаешь, что как раньше поступить уже не можешь, хотя очень хочется. Вот эти ножницы и распирают людей.
Тебе не охота ничего делать, хочется кайфовать, посвящать время, ресурсы, блага себе любимому. А ты не можешь, потому что за тобой люди, перед которыми ты в ответе. Этот выбор всегда дается очень тяжело. Хочется посмотреть футбол с друзьями, а не ехать за подгузниками.
Съемки фильма «Скажи ей»
— И вот уже любовная лодка разбилась о быт?
— Она может разбиться, а может и нет. Всё зависит от нас самих, от нашего отношения, желания идти навстречу друг другу. По поводу ссор не надо комплексовать и пускать в себя негатив, лучше подумать, как перевести это в конструктивное русло. Ссориться и ругаться — это нормально, мы ведь живые люди. Было бы нелепо, если бы мы все ходили на дзене.
— Хорошо, но откуда берется это раздражение, которое испытает героиня к своему бывшему мужу — вашему герою? Как то, что нам изначально нравится в человеке, потом начинает раздражать?
— Жизнь состоит из абсурдных парадоксальных вещей. Изначально тебе может что-то нравиться, но когда живешь с человеком годами, уже наперед знаешь, как именно он себя поведет в той или иной ситуации. А тебе бы так хотелось исключения.
— Елизавета Боярская рассказала, что ей, чтобы вжиться в роль, понять своего персонажа, надо перелопатить кучу литературы, копать и копать. При этом есть артисты, абсолютные гении, которые даже сценарий не читают, приходят и говорят: «А что мы там сегодня играем?» И делают это блестяще. К какому типу принадлежите вы?
— Явно не к гениальному (смеется). Мне, как и Лизе, надо почитать, что-то посмотреть, подумать о чем-то, чтобы приблизить это к себе. Легких путей мы не ищем.
Кадр из фильма «Скажи ей»
— Заметила, что вы вообще очень самокритичны.
— В нашей профессии это не самое плохое качество, впрочем, я могу заблуждаться. По крайней мере, во всех произведениях, которые я читаю, всегда пишут о том, что нравятся те люди, которые чего-то хотят, пытаются достичь, которые в чем-то не уверены, нежели те, которые знают, как надо и как не надо, всё могут. Считаю, что это остановившиеся люди.
Артем Быстров в 2006 году окончил Нижегородское театральное училище им. Е.А. Евстигнеева, в 2009-м — Школу-студию МХАТ, после чего был принят в труппу МХТ имени Чехова. В фильмографии актера более 30 картин, в том числе «Утомленные солнцем 2: Цитадель», «Восьмерка», «Раскол», «Метод». В 2014 году на Международном кинофестивале в Локарно (Швейцария) получил приз за лучшую мужскую роль в фильме Юрия Быкова «Дурак». В 2017-м награжден Почетной грамотой президента России.
