Национальная гордость — фантомное чувство, так же как «историческая вина» одних народов перед другими. Но смотришь новости из Евросоюза и вспоминаешь классику:
— Сударыня, странный человек пришел.
— Откуда он, ты не спрашивал?
— Говорит, из стран неведомых.
— Пустить его и посадить за стол.
Наш человек сразу задумался бы: каким же способом дорогие гости организованной толпой пересекли по 5–6 (а то и 7–8) государственных границ? Вы лично так можете: из России в Австрию без загранпаспорта, виз и авиабилетов? Я не могу. Но свободный европеец географией голову не забивает.
Велено сочувствовать несчастным беженцам «из стран неведомых» (из Сирии, которая на поверку оказывается Эритреей) — сочувствует. Велено бомбить — бомбит.
Но позвольте! Недавно, по историческим масштабам буквально вчера даже не склонные к расизму авторы употребляли слово «азиатчина» как синоним произвола, опирающегося на баранью покорность. Мы («скифы и азиаты») смотрели на западного соседа снизу вверх, уважая в нем как раз свободную личность и рациональное мышление.
Анекдоты типа «веревку с собой приносить или казенную дадут?» и «доктор написал: в морг, значит, в морг» рассказывали про Россию. А теперь получается наоборот. Это у нас — слава КПСС! — сохранилась от Ленинских зачетов и политинформаций скептически-ироническая реакция на то, что назойливо внушают сверху.
Может быть, даже слишком недоверчивая. Окрашенная пессимизмом: мол, плетью обуха не перешибешь! А в каких-то конкретных ситуациях вообще несправедливая.
Уважаемый Захар Прилепин в заметке «о том, как мы видим их и как они видят нас» («Плохой русский, стыдись») формулирует вывод, который сильно удивил бы русских читателей лет 30 тому назад: именно в России живут «внутренне свободные люди. Они просто не отдают себе в этом отчет».
Сегодня так оно и есть. Хотя с мотивировочной частью — как, когда и почему мы с западными «партнерами» дошли до жизни такой, что советский анекдот про покраску травы в зеленый цвет к приезду генерала оказался тамошней бытовой реальностью, — вот об этом хотелось бы поспорить.
По мнению Прилепина, мы всегда воспринимали Запад сочувственно, и когда читали их книги или смотрели голливудское кино, то «болели за американцев». А они наоборот: расчетливо и злонамеренно изображали нас уродами. И если переводили русскую литературу, то выбирали такие произведения, которые могли бы подтвердить нелестное мнение о России. «Мы всё время хотим думать о них лучше, чем они есть. А они о нас — хуже, чем мы есть». И получается — по Прилепину — что благодаря «эффекту перевернутого зеркала» Запад как раз и выиграл холодную войну. Потому что играл нечестно.
На самом деле не получается. И это видно из тех примеров, которые писатель сам же приводит в подтверждение. За каких американцев можно было «болеть» при просмотре фильма «Взвод» или «Апокалипсис сегодня»? Как там изображены армия США и Вьетнамская война? И у Р. Гари в «Обещании на рассвете» трудно болеть за французов, читая документальное описание капитуляции 1940 года, когда едва ли не единственным честным защитником республики от фашизма оказался «понаехавший» из России эмигрант.
В том-то и дело, что во время холодной войны на Западе могли позволить себе разные оценки собственной политики, экономики, образа жизни — как ура-патриотические, так и резко критические. Представляю себе, с каким скрежетом зубовным тамошняя элита допускала на самый верх социальной пирамиды отщепенцев вроде Джона Леннона. Фигляр и коммунистический симпатизант получал разом как с куста всё то, на что у благонамеренного гражданина уходили десятилетия протирания стульев в офисе банка или политической партии.
Но для пользы дела допускали и такое, раскрывали объятия врагу, превращая его в союзника, а разрушительный потенциал ловко перенаправляли в сторону геополитического конкурента. То есть против СССР, где чиновники аж до 1987 года были озабочены искоренением «барбароссы рок-н-ролла» и умудрились сделать врагами И.А. Ефремова, Ю.П. Любимова и даже В.Т. Шаламова, который прямо заявлял: «Не желаю сотрудничать с эмигрантами и зарубежными благодетелями ни за какие коврижки, не желаю искать зарубежной популярности,не желаю, чтобы иностранцы ставили мне баллы за поведение».
Набралось бы в ЦК КПСС побольше ума и фантазии, постарались бы извлечь из особой позиции Шаламова максимум политической выгоды. Освободили бы его от цензуры, наградили премиями, позвали в президиумы. Конечно, он проявлял бы в ответ свой характер: хвалил бы, кого не положено, устраивал скандалы на официальных мероприятиях. Всё это следовало терпеть.
Но пожилым чиновникам, воспитанным в системе «ты начальник, я дурак», удобнее было иметь дело с комсомольскими мальчиками «чего изволите» (будущими «молодыми реформаторами» 1990-х годов).
Вот поэтому холодную войну и проиграли. Не стоит искать сложных причин, когда есть простые и очевидные.
Но, с другой стороны, и победители, не видя перед собой достойного противника, стали быстро терять те качества, которые обеспечили их торжество: то, что у них было можно, а у нас нельзя. Самостоятельность, предприимчивость, личное достоинство — всё это обволакивает дурная пародия на «руководящую и направляющую роль КПСС».
И оказывается, что у свободного гражданина нет к этой заразе (которая лезет к нему в кошелек, в личную переписку, в постель, в голову) никакого иммунитета.
Казалось бы, вьетнамская война или конфликт Шаламова с Солженицыным — преданья старины глубокой. Но мне кажется, что правильное понимание того, что произошло в прошлом веке между СССР и «условным Западом» важно для дня сегодняшнего.
Откуда взялась наша нынешняя «внутренняя свобода»?
Сформировалась исторически? Тогда при перемене условий мы легко можем ее потерять. Или она от природы нам свойственна, потому что мы вообще лучше других? Тогда беспокоиться не о чем. Наши соседи и не беспокоились.
