Политические манифесты давно не производят впечатления на публику, чьему бы перу они ни принадлежали

Как сообщает редакционное предисловие к обширной публикации «Вопросы для М.Б. Ходорковского на сайте «Эха (Москвы. — М. С.)», их начали собирать в начале сентября, а в конце месяца передали представителям бывшего главы ЮКОСа, и 7 ноября в редакцию пришли ответы. То есть месяц на сбор и компиляцию вопросов, месяц на подготовку ответов, и на 7 ноября чрезвычайно обширное интервью.

В условиях весьма сильной политической апатии, которую никак не разгоняет, но скорее лишь подчеркивает официально начавшаяся кампания по выборам в Думу, публикация сводного текста, принадлежащего самому известному российскому заключенному, казалось бы, должна была взволновать, заразить, привлечь к себе внимание. Все-таки не рутинное заявление, а целая исповедь на заданную тему, да и время публикации, скорее всего, было выбрано не случайно, но с расчетом на максимальный резонанс.

Сильного резонанса, однако, не случилось. Хвалебные отзывы звучали дня два, да и то исключительно из тех кругов, в поддержке которых автор и прежде не имел никакого основания сомневаться, а уже к концу недели пошли другие информационные поводы — довлеет дневи злоба его. Отчасти такой холостой эффект связан с тем, что политические манифесты уже давно не производят впечатления на публику, чьему бы перу они ни принадлежали. Расшевелить публику, привлечь новых сторонников, запустить сколь-нибудь долгосрочный, а не двухдневный мультипликатор общественного мнения не выходит ни у кого.

Тут, наверное, грех на двоих. И прежней доверчивостью публики неумеренно злоупотребляли, доведя ее до кондиции «Марина Сергеевна одинокая женщина и никому не верит», и писатели текстов — при всей разности своих политических платформ — стилистически сидят в одной и той же колее без особой надежды из нее вылезти. Никто не способен произвести тот электрический эффект, без которого писать манифесты — только бумагу переводить.

К этому, правда, добавляется еще одна деликатная особенность текста, на которую обращают внимание сторонники автора. С их точки зрения, в силу тех печальных обстоятельств, в которых находится автор, задавать ему некоторые вопросы «нечестно и бессовестно», поскольку содержательный ответ на них мог бы ухудшить его положение. Высказывается даже предположение (вероятно, все-таки риторическое), что интернет-анонимом, задающим неудобные вопросы, мог быть как бы не сам И.И. Сечин. Аноним на то и аноним, что мы не знаем, Сечин он или не Сечин, но по существу дела не возразишь. Подследственный/обвиняемый или могущий тут же оказаться в этом качестве вправе отводить вопросы и запираться, ибо никто не обязан свидетельствовать против себя. Этим «никто не обязан» может объясняться, что на многие вопросы ответ начинается со слов «это миф».

Сложность в том, что абсолютно оправданное желание отводить вопросы тем не менее плохо сочетается с жанром манифеста, ибо суть последнего в готовности автора убедительным образом ответить на все вопросы, включая и те, которые не задавались. В итоге получилось ни то ни се, и труды многочисленной команды пропали втуне.

Наблюдение над таким очевидно холостым выстрелом в сочетании с тем календарным наблюдением, что, не будь приговора по второму процессу, срок, определенный в ходе первого процесса, истек бы 25 октября с. г. и автор вышел бы на свободу, побуждает задать вопрос: «Ну и что было бы страшного?»

Если сегодня, когда автор сидит в тюрьме, что естественным образом и снижает накал критики, и вызывает естественное сочувствие, а главное — сидящий автор никому в непримиримо оппозиционном стане не составляет конкуренции, а она там довольно жесткая, — если, несмотря на все это, его выступление возымело столь слабый эффект, то значительно более слабым был бы эффект от выступлений этого же автора, находись он на свободе.

Если бы не было иных доводов в пользу того, чтобы явить верховную милость, ответы автора на вопросы трудящихся «Эха Москвы» уже были бы достаточным аргументом.