Ленин с нимбом: Третьяковка возрождает творчество русского Мунка
Ретроспектива Бориса Голополосова «Головой о стену» — первая персональная музейная выставка почти забытого советского художника. Ровесник века, автор полотен на темы революции и жизни простых людей, в 1930-е годы он был обвинен в формализме и надолго пропал с горизонта художественной жизни. Теперь Третьяковская галерея призывает восстановить справедливость и на примере его работ демонстрирует, что эталонный экспрессионизм был не только в Западной Европе.
Судьба Голополосова во многом типична для эпохи. Он был свидетелем революции и принял ее с юношеским жаром. Рисовал Ленина не по велению партии, но по зову души. Как и простых людей — моряков, горняков, хлебопашцев. Учился во ВХУТЕМАСе, участвовал в крупных выставках. Но взгляд его оказался слишком смелым, неординарным, не вписывающимся в каноны соцреализма. В 1938 году он был исключен из Союза художников и почти до конца жизни не имел возможности демонстрировать свое творчество.
Схожая история у Александра Лабаса, кстати, родившегося в том же 1900-м. Однако его наследию повезло больше. Крупные ретроспективы Лабаса только за последнее десятилетие прошли в Третьяковке и Русском музее, да и в постоянных экспозициях он представлен неплохо. Для Голополосова же путь к широкому зрителю только начинается. Лучшего момента для этого, чем в преддверии выставки Эдварда Мунка в Третьяковке, не придумать.
Фактически Голополосов — наш Мунк. Казалось бы, стандартный «Совхоз близ Волги. Ярославль» (1929). Но цветовой гаммой, разлитым в пейзаже ощущением тревоги, гипнотизирующим потоком линий полотно на сельскохозяйственную тематику напоминает хрестоматийный норвежский «Крик». В те же 1920-е, когда еще ничего не предвещало проблем, Голополосов пишет эскиз «Повешенные» и «Мужской портрет. Сумасшедший». В обоих случаях экспрессионистская тематика, столь нетипичная для отечественного искусства, поражает не меньше, чем пластическое решение.
Фигуры мертвецов в карандашном рисунке сложены из ниспадающих линий, которые сами кажутся повешенными у черного ствола дерева. А лицо сумасшедшего, напоминающее о другой иконе экспрессионизма — «Красном взгляде» Арнольда Шёнберга, — проступает на холсте сквозь плотный слой красных следов.
Кульминацией этого сюжета станут полотна трагического для художника 1938-го. После исключения из МОССХа он пишет «Тупик (Психологический сюжет)» и «Тупик / Человек стукается о стену». На обеих картинах, решенных в душной грязно-коричневой гамме, изображены жуткие обнаженные фигуры — какие-то полулюди с удлиненными конечностями и деформированными головами. Они существуют в безликих мрачных катакомбах, и здесь, конечно, можно увидеть намек на лубянские застенки и изможденных пленников ГУЛАГа. Но для автора это скорее метафора его собственного психологического состояния.
Впрочем, не стоит воспринимать стиль Голополосова лишь как отголосок западноевропейского экспрессионизма. Что у него безусловно русское, так это лица. И лики. Персонажи полотен «Политучеба на рыбнице (Каспийское море)», «Подписание социалистического договора колхозными рыбницами» (обе —1930-е) будто сошли со страниц платоновского «Котлована». Ну а центральная фигура самого известного полотна художника — «Ленин — вождь пролетариата» (1929) — и вовсе выглядит святым на иконе. Только нимб огненно-кровавый.
Займут ли депрессивные работы Голополосова такое же место в истории искусства, как светло-оптимистичное творчество Лабаса, покажет время. Но выставка напоминает: пробелов в наших знаниях о художественном процессе советской эпохи, да и в собрании Третьяковки остается немало.
