Много лет назад я проживал в иностранном городе К. Был у меня там товарищ, у которого случилась трагедия: он влюбился в немку. Он любил ее по-настоящему, но сложность заключалась в том, что он был белорус и в 1942 году его деда с бабкой, как и сотню других мало что понимавших людей, завели в амбар и подожгли стены.
С одной стороны была женщина, которую он любил, а с другой стороны — родовая память. Мы провели много часов в странных разговорах, и в какой-то момент я понял, что национальные обиды — дело поколений.
Время идет, поколения сменяются, и ненависть истончается. Наша родовая память истончается за бабушками и дедушками.
Не так далеко от моего дома стоит старая церковь, в которой наполеоновские солдаты наделали много ужасных дел. Уничтожили фрески и даже повесили на Христовом распятии старосту прихода. Надо, правда, понимать, что после долгих войн Наполеона в его армии оказалось, за неимением лучшего человеческого материала, множество обычных разбойников со всех дорог Европы. Но, так или иначе, с француженкой у какого-нибудь моего другого приятеля проблем бы не было.
А тут было личное воспоминание — незаживающее. И это объясняет для меня многое: все отношения — личные. И горизонтальные связи между людьми — личные.
Всё лично — даже какая-нибудь любовь к книге, которую тебе насильно навязывают в школе. Ты продираешься через вопросы учебника. Пишешь сочинение казенными фразами, а потом, спустя несколько лет, понимаешь, что Гоголь — гений. Ну вот гений, безотносительно его причудливой жизни и сумрачной смерти, всех тех обстоятельств, которые любят журналы, специализирующиеся на таинственном. Гений — и всё тут, потому что всякий может открыть книгу и в этом убедиться. Не чей-то гений, а общий.
Не было мальчишки в моем поколении, кто не смотрел бы фильм студии Довженко «В бой идут одни старики», и внутри этой общей культурной памяти было то, что уже невозможно отменить. В частности и то, как старший лейтенант поет «Нiч яка мiсячна». Украинские песни для русского человека — особая статья.
У писателя Тургенева есть роман «Рудин», написанный в 1855 году. Действие его происходит в 40-х годах позапрошлого века и, как во всяком добротном классическом романе, построено на разговорах образованных людей. Они собираются в имении, будто в петербургском салоне. Заглавный герой блещет умом, в него влюбляется дочь хозяйки, они признаются друг другу в любви, но мать против этого, и Рудин уезжает странствовать по свету и в итоге гибнет на баррикадах в Париже (в 1848 году там была очередная революция).
Но речь не о главном герое, а об одном второстепенном, который задиристо рассуждает об украинской поэзии:
«Стоит только взять лист бумаги и написать наверху: «Дума»; потом начать так: «Гой, ты доля моя, доля!» или: «Седе казачино Наливайко на кургане!», а там: «По-пид горою, по-пид зелено'ю, грае, грае воропае, гоп! гоп!» или что-нибудь в этом роде. И дело в шляпе. Печатай и издавай. Малоросс прочтет, подопрет рукою щеку и непременно заплачет, — такая чувствительная душа!
— Помилуйте! — воскликнул Басистов. — Что вы это такое говорите? Это ни с чем не сообразно. Я жил в Малороссии, люблю ее и язык ее знаю... «грае, грае воропае» — совершенная бессмыслица.
— Может быть, а хохол все-таки заплачет. Вы говорите: язык...» — ну и тому подобное далее.
Это сказано обидно и несправедливо. Говорит это не резонер, а злобный неудачник, нахлебник в чужом имении. И его выставляют смешным не только герои романа, но и автор. Но несправедливо это и вот еще почему.
Всякий русский человек, услышав «Нiч яка мiсячна», вспоминает то, как поет это старший лейтенант из старого фильма, и этот лётчик потом превратится в огненный шар, а потом еще погибнут русские и узбеки, молдаване и татары, потому что пришла большая беда и никуда от этого не деться. Той страшной войной, как особой линейкой, у нас до сих пор проверяется действительность.
Но и без всякой войны, как услышит русский человек «Нiч яка мiсячна, зоряна ясная, видно, хоч голки збирай. Вийди, коханая, працею зморена, хоч на хвилиночку в гай», — подопрет рукою щеку и непременно заплачет. И ничего в том стыдного ни для русского, ни для татарина нет.
В этом есть какая-то великая правда горизонтальных связей между народами. Простой, вовсе не боевой дружбы. Книга, общая для тех, кто по разные стороны границы, песня общая, старый фильм — вот возможность не дипломатического, а частного понимания друг друга.
И тут у маленького человека есть очень важная задача — не допустить в себе злорадства и высокомерия. Не допустить пренебрежения к другому маленькому человеку с другой стороны. Поводы для злорадства всегда находятся — с той или с другой стороны. Неважно, сколько их. При этом быстрые ссоры бывают, а быстрое примирение — никогда. Нужно переждать поколение или два, когда переменится ветер.
