Доктора, художники и бюрократические попрыгуньи
Когда я читаю об очередной акции художника Павленского, то думаю почему-то только об одном — о состоянии его органов, поврежденных при осуществлении предыдущих художественных акций. Мне страшно себе представить, какой очередной шаг в сторону положительной эстетики осуществит этот скромный работник искусства — что он себе в дальнейшем разорвет, вырвет, зашьет, прибьет. Поскольку искусство требует жертв, а художнику надо развиваться, идти вперед, пролагать нехоженые пути, то мне становится страшно не столько за состояние казенных учреждений, сколько за функционирование жизненно важных органов этого добровольного мученика прекрасного. И тут вопрос, кто же все-таки будет его лечить после совершения очередного акта эстетического самопожертвования.
В знаменитом рассказе Антона Павловича Чехова «Попрыгунья» его героиня, ветреная супруга доктора Осипа Дымова Ольга Ивановна, увлекается современным искусством, собирает вечера, где встречаются все любители прекрасного, но род занятий ее супруга — медицина и естественная наука — эту даму не вдохновляют. То ли дело прекрасное художество, в котором пытается подвизаться — явно безуспешно — и она сама. Разумеется, дело платоническим увлечением не ограничивается, место мужа в объятиях эстетически пылкой натуры занимает выдающийся творец, художник Рябовский, и только после смерти Дымова его супруга понимает, кого потеряла она и вместе с ней российская наука.
Чехов как будто предчувствовал в тривиальной и отчасти пошловатой семейной драме, в которой изобразил историю одной весьма известной дамы, находившейся в любовных отношениях с Левитаном и немного презиравшей своего мужа — скромного врача, — тот конфликт ученого сословия и креативного класса, который столь характерен для современной России.
Врачом и особенно ученым медиком быть сегодня немодно и невыгодно, я не знаю более презренного для высокого общества занятия, чем сидеть в библиотеке. Я сам иногда бываю в библиотеках и с ужасом обнаруживаю, как постепенно маргинализуется контингент их читателей. Бумагу читают вообще только люди второго сорта, все продвинутые граждане пользуются исключительно гаджетами. Если вы в процессе разговора с посетителем будете читать книгу, это сочтут невежливым поведением, но если вы станете при этом просматривать смартфон, пролистывая ту же самую книгу, такое поведение останется в пределах светских правил. Ничего невежливого.
Конечно же, в этой ситуации региональные власти предельно равнодушно относятся к судьбам местных центров старой книжно-бумажной культуры. Вот хорошо мне известный пример — есть под Москвой по Ярославской дороге один замечательный музей. Это дом одного из последних представителей русского религиозно-философского возрождения — Сергея Николаевича Дурылина. Дурылин — один из последних обломков ренессанса XX века, сумевший выжить и выстоять после атеистической революции, друг отца Павла Флоренского и Бориса Пастернака, священник, пострадавший за свою веру, хранитель архива философа и публициста Константина Леонтьева.
В 1936 году после череды ссылок и тюрем Дурылин приобрел небольшую дачу в районе подмосковного города Королёва, нашел работу — сотрудника музея Малого театра и стал одним из выдающихся театроведов своего времени. При этом он продолжал заниматься историей русской литературы и русской мысли — писал о Леонтьеве, Лескове, славянофилах.
В общем, он, как и другой религиозный мыслитель, Алексей Лосев, стал своего рода мостом, соединившим эпоху Серебряного века и советское время. Но Лосев прожил долгую жизнь, он умер в 1988 году, в преклонных летах, окруженный многочисленными учениками и почитателями — его наследием было кому заняться. Дурылин скончался в 1954-м, у него сохранился огромный архив, и долгое время он находился в полузаброшенном состоянии. Но после того как на даче Дурылина возник, уже в годы перестройки, музей, а вместе с музеем и научный центр — архив стал постепенно собираться и публиковаться, вышли три увесистых тома, собранных сотрудниками музея и вместе с тем членами небольшого исследовательского коллектива, который занимается изучением и публикацией наследия Дурылина.
Этот небольшой музей стал фактически центром гуманитарной культурной жизни в Подмосковье, этой осенью довелось побывать там и мне. Дом расположен в двух шагах от станции Болшево. Маленькая дача с закрытой верандой и небольшой сад, куда в 1942 году упал самолет. В одной из комнат — поразительный портрет Сергея Дурылина в священническом облачении кисти Михаила Нестерова, на нем запечатлен человек трудной судьбы и большой воли, сумевший пережить русскую безбожную Смуту и сохранить свою правду, не сдаться и не поддаться течению времени.
В Подмосковье не так много таких музеев, вообще таких культурных центров, в России не так много и людей, кто — подобно героям «Аркадии» Тома Стоппарда — готов забыть про свою нынешнюю жизнь и посвятить себя изучению жизни великих предков. Переделкино с музеями-дачами Чуковского и Пастернака — это все-таки уже Москва. Мои друзья, сотрудники болшевского музея Дурылина, одни из таких героических людей, живут они на сущие гроши, но даже и эти гроши, кажется, хотят у них отобрать чиновники от культуры города Королёва, которые предлагают сделать этот музей частью муниципального бюджетного учреждения культуры городского округа Королёв Московской области «Королёвский исторический музей».
В настоящее время, по данным на 2014 год, содержание музея обходится городу в 3,716 млн рублей в год, из них 2,648 млн уходит на зарплату сотрудников — от директора до сторожей, садовника и дворника, а 1,068 млн — на оплату коммунальных услуг и закупку расходных материалов. При этом ни на капитальный ремонт, ни на реставрацию, ни на массовые мероприятия, ни на закупку экспонатов, ни на разработку экспозиции средства из бюджета города в 2014 году не выделялись. Музей тем не менее продолжает успешно работать и при минимальном финансировании.
Подмосковные власти выделили в прошлом большие средства на рекламу старых усадеб, один известный деятель отечественной культуры рассказал о них по телевизору. Дело хорошее. Но вот такие места, как Дом-музей Сергея Дурылина, думаю, имеют не меньшее значение для отечественной культуры, чем «дворянские гнезда». Здесь делается то неспешное тихое и скромное дело научного познания, которое Чехов восславил в образе доктора Дымова. Сделав этот образ культурно настолько значимым, что один модный писатель в XX веке даже выбрал его в качестве своего псевдонима. Сегодня фамилия Дымов ассоциируется скорее с маркой московских ресторанов.
Рябовских-Павленских у нас сегодня много, они на слуху, с ними хотят дружить и общаться губернаторы, министры, их секретари. Им помогают деньгами и грантами.
Дымовых-Дурылиных предпочитают сокращать по экономии средств, с ними стесняются общаться, им в лучшем случае подают руку, но чаще два пальца.
Их, в общем-то, некому защитить. И поэтому каждый из них рано или поздно приходит к выводу, что выжить в этом мире можно, лишь переквалифицировавшись в Павленских, только в том случае, если снять штаны, обнажить причинные органы и прибить их гвоздями к какому-нибудь общественно значимому месту. Тогда после короткого болевого шока к тебе придут слава, признание, деньги, тогда можно будет увидеть, как говорили другие герои Чехова, небо в алмазах уже при этой жизни.
Как это, кстати, сделал тот самый модный господин, что рекламировал подмосковные усадьбы — из добросовестного исследователя средневекового монашества он стал популярным публицистом в духе «крымненаш» и обрел заслуженную славу и успех. А вот если продолжать корпеть над чужими рукописями, то скоро твоя скромная зарплата в 10–15 тыс. будет принесена в жертву борьбе с инфляцией.
И хочешь не хочешь, а придется тебе выйти на главную площадь страны с молотком и гвоздями, а если не найдется и этих инструментов, то сойдет и канистра бензина с зажигалкой. И кто тогда тебя осудит?
