Год назад исторические дни следовали один за другим. 22 февраля взорвался реактор майдана и была сметена тогдашняя украинская государственность. А 23 февраля в Севастополе стало делаться русское дело: люди вышли на площадь под российскими флагами, и над толпой впервые прозвучал голос Алексея Чалого.
Были явлены два духа времени. Зловонный, канцерогенный дым от горящих покрышек заволок Украину. Свежий черноморский ветер «русской весны» ворвался в Россию.
«Русская весна» случилась с нами, как внезапная любовь. Севастополь научил нас любви. Мы полюбили свой трехцветный флаг, который долго был под сомнением. Мы по уши влюбились в «вежливых людей», в Чалого и Поклонскую. Мы по-другому стали смотреть на Россию и на себя в ней.
И, конечно, эта любовь казалась безрассудной.
Возвращение Крыма никак не вытекало из предшествующих действий российской власти, к нему не готовили общественное мнение. До победы майдана Россия боролась за рынок Украины, за ее нейтралитет, за безопасность газового транзита. Этим целям отвечала идея целостной, федеративной, двуязычной Украины. Отрыв от Украины самого пророссийского ее региона выбивал важную опору из-под этой конструкции.
Однако доводы реальной политики были опрокинуты на площадях Севастополя.
Российские сторонники киевского майдана пытались нас убедить в том, что прошлой весной россияне соблазнились архаичной романтикой имперских захватов. Но в тогдашнем воздухе сквозило вовсе не это.
Да, люди радовались, что «Крым наш». Но это не была радость от обретения еще одного куска земли площадью в половину Московской области. Это была радость встречи с родными после долгой разлуки. Был еще один повод для радости: русские восстали. Наконец-то русские не стали дожидаться начальства и взяли свою судьбу в свои руки.
Следует заметить, что на гипотезу о гражданской пассивности русских опиралось и продолжает опираться множество планов в этом мире — от мелких муниципальных обираловок до этноцентрических проектов государственного строительства, последним и самым масштабным из которых стал украинский. В самой сердцевине украинского «революционного» мифа мы видим противопоставление свободолюбивых украинцев, прирожденных хозяев жизни, и генетических рабов — русских.
«Духа нет у вас быть свободными», как это сформулировала поэтесса Анастасия Дмитрук.
Но год назад в Севастополе русские доказали, что они — не пластилин в чужих руках, что им тоже не чужд идеал свободы, просто им нужна не свобода ездить без виз на панели Европы, а свобода строить великую цивилизацию вместе с Россией.
В Крыму произошло то, что редко случается в нашей истории: власть, вопреки своим возможным расчетам, пошла за «мнением народным». Можно сказать, что российская власть на какое-то время объединила силы с русским бунтом, который на тот момент оказался и осмысленным, и практически бескровным.
Глубоко демократический характер всего процесса возвращения Крыма — от севастопольских митингов до триумфального референдума — настолько очевиден, что его оппоненты вынуждены вставать на совершенно крепостнические позиции и утверждать, что крымскую землю можно передавать туда-сюда вместе с людьми, нимало не интересуясь их мнением. Но за этот год Крым так естественно сросся с Россией, что даже в среде оппозиции лозунг «надо отдать Крым и извиниться перед Украиной» становится все более маргинальным.
«Русская весна», вопреки ожиданиям, пока не привела к существенному оживлению нашей политической жизни. Но она изменила наше общество. Мы увидели, что под «гражданским обществом» могут пониматься не только социальные расисты с «хорошими лицами», не только сорокалетние «Кати» и «Маши» из глянцевых журналов и арт-галерей, но и представители большинства.
Созревание этого нового гражданского общества идет постепенно, но уверенно. Показателен в этом смысле прошедший 21 февраля «Антимайдан». Его природа оказалась двойственной. Хотя он был организован наподобие провластных митингов прошлого, с завозом массовки автобусами и раздачей аляповатых форменных курточек, многие люди пришли на него сами по себе, исходя из собственных убеждений, без всякой организующей инстанции. Именно этим объясняется визг, поднятый по поводу «Антимайдана» в псевдолиберальной среде.
Может быть, в следующий раз и сами организаторы таких мероприятий додумаются до того, что нужно избавляться и от курточек, и от принципа уличной активности во имя борьбы с чужой уличной активностью. Ведь сопротивление майдану, которое на Украине организовывали чиновники, проиграло. Выиграла «русская весна» в Крыму — низовое, народное движение, которое ставило свои собственные цели.
Может быть, лучшей прививкой от майдана в России было бы низовое движение, нацеленное на конструктивный протест и на некую позитивную программу, а не на бездумный лоялизм.
Те февральско-мартовские дни в Крыму кажутся теперь конфетно-букетным периодом нашей новой истории. Теперь на переднем плане — кровь, слезы и руины Донбасса. Бесконечный жестокий сериал, сюжет которого просматривается всё хуже. У русских появились не только свои митинговые ораторы, но и свои партизаны, свои повстанцы. Не дай Бог, появятся и свои террористы. «Русская весна» как мирное, ненасильственное движение не смогла победить в Новороссии, но опыт этого движения стал ценнейшим вкладом в небогатую копилку нашей демократической традиции.
22 февраля в Киеве с участием множества высокопоставленных европейских политиков прошел марш в честь годовщины победы майдана. Европа чествовала антидемократический переворот, который почему-то был назван «революцией достоинства». На марш в честь демократической победы пророссийских сил в Крыму европейцы наверняка не приехали бы.
Но нам нужно помнить, что наше достоинство — родом из Севастополя.
