Александринка примет Ахматову, Шостаковича и Моцарта
10 и 11 февраля в Александринском театре Театр балета Бориса Эйфмана представит «Реквием» на музыку Моцарта и Шостаковича. Это будет первое представление балета широкой публике. А 27 января, когда отмечали 70-летие снятия блокады Ленинграда, спектакль прошел на той же сцене для специальной аудитории — в зале были петербуржцы, пережившие блокаду, и высокие государственные гости, в том числе президент Владимир Путин. На вопрос, как расценил глава государства его новое произведение, хореограф ответил, что тот счел удивительной возможность балета поднимать и решать такие большие темы.
К большим темам вообще и реквиему в частности Эйфман обращается не впервые. Спектакль с таким названием он поставил в 1991-м, а в нынешнем варианте его новая редакция стала вторым, завершающим актом. Открывает же «Реквием» 2014 года совершенно новый опус, сочиненный на музыку Дмитрия Шостаковича, и, по словам хореографа, вдохновленный «Реквиемом» Анны Ахматовой.
По сути, у Эйфмана получилась «двойная» заупокойная месса, ибо Восьмой квартет (в балете использовано его переложение для камерного оркестра) Шостакович, как он полушутя-полусерьезно говорил, посвятил «своей памяти».
Этот удивительный опус, в кульминации которого звучит «Замучен тяжелой неволей», почти сплошь состоит из автоцитат, цитат из «Гибели богов» Вагнера, Шестой симфонии Чайковского и скрепляется знаменитым авторским знаком — темой DSCH (начальные буквы имени и фамилии композитора в немецкой транскрипции).
С «Реквиемом» Ахматовой «Реквием» Шостаковича рифмуется напрямую — оба написаны в начале 1960-х и при всем различии художественных языков в буквальном смысле являются частными историями — если понимать частную историю как часть истории страны. «Я была тогда с моим народом,/ там, где мой народ, к несчастью, был», — начинает свой «Реквием» Ахматова, и это так же верно в отношении ее собрата-композитора.
Можно сказать, что эйфмановский балет 1991 года обрел пару. Лирико-философскому размышлению о жизненном пути человека — юноши, мужчины, старика (Евгений Гриб, Олег Габышев, Дмитрий Фишер) предшествует повествование, где наряду с метафорой сильна конкретика. Рассказ о народном горе, общем на все времена, расцвечен знакомыми по книгам и фильмам приметами 1930–1940-х годов.
Маршируют физкультурники в белом — улыбаются девушки, держат строй парни. Милуется влюбленная пара, еще не знающая, что счастье вот-вот закончится. Под бой кремлевских курантов выходят люди в форме — лиц не видно, но силуэты опознаются безошибочно. Двигаются размеренно, с бесстрастным автоматизмом. И действуют с беспощадностью машины, отсылая уже не к кинематографическому, а к ахматовскому видению: «И безвинная корчилась Русь / Под кровавыми сапогами / И под шинами черных «марусь».
Другая поэтическая метафора — бесконечная, замыкающаяся в адовом кругу очередь к тюремным воротам — открывает балет. Согбенные люди в темном почти сливаются с «ослепшей стеной», сквозь безучастный строй бредет одинокая женщина — и снова вспоминается ахматовское: «Эта женщина одна,/ Эта женщина больна./ Муж в могиле,/ Сын в тюрьме,/ Помолитесь обо мне».
В новом балете танцуют меньше, чем это принято у Эйфмана, хотя, как всегда, танцуют хорошо и, как всегда, с полной отдачей. Локомотивом действия здесь служат яркие, словно вспышки, образы — стоп-кадры. Тюремное окно, куда неотличимые друг от друга люди-тени по очереди подают узелки с передачами. Бессильно никнущая рука, в которой зажат лист-прошение. И та самая «ослепшая стена» — в разломе ее оказывается Сын (Эльдар Янгиров), а мать (Нина Змиевец) неимоверным усилием пытается разомкнуть сдвигающиеся глыбы.
В финале узники скидывают одежды и медленно, как в рапидной киносъемке, уходят в даль, где мерцает свет. А на сцену выбегают дети (дебют учеников эйфмановской Академии танца), и самая маленькая девочка прижимает к груди тюремную робу.
Благостность балетного финала могла бы показаться чрезмерной, если бы совсем не благостный финал Шостаковича, вдохновенно сыгранный «Виртуозами Москвы». За пультом оркестра стоял маэстро Спиваков, который уже исполнял «Реквием» Моцарта вместе с театром Эйфмана, а теперь наряду с Моцартом сыграл и Шостаковича.
О том, что танцовщики Эйфмана в основном выступают под фонограммы, судя по спектаклю в Александринке, стоит пожалеть. Исповедальность эйфмановского танца, помноженная на живую музыкальную эмоцию, обретает куда более высокий градус.
