В Москве вспомнили о напрасной жертве Эриха Борхерта
В Музее изобразительных искусств на Волхонке открылась выставка рисунков и акварелей немецкого художника Эриха Борхерта (1907–1944). Она невелика по размеру, занимает всего один зал, но ее значение не определяется объемами.
ГМИИ знакомит с творчеством неизвестного мастера, проработавшего в Советском Союзе почти полтора десятка лет и погибшего в карагандинском концлагере. Вся вина Борхерта состояла в том, что он был немец, иной причины для ареста у НКВД в годы войны не было. Причем Борхерт пытался в 1941-м уйти добровольцем на фронт, но был отправлен в стройбатальон на Северном Урале — достойное применение сил для выпускника Баухауса.
Выпускник немецкой художественной школы, ставшей, как выяснилось вскоре, важнейшей в истории мирового искусства ХХ века, Борхерт по ее окончании (диплом лежит в первой же витрине при входе в зал) получил предложение отправиться работать в Москву.
Особого выбора не было. К экономическому кризису в Германии добавлялись и факты личной биографии: Борхерт был человеком левых взглядов, состоял в компартии. И хотя радикальных действий, за которые привлекали бы к суду, за ним в Германии не числилось, он уехал в страну, обещавшей открыть миру новые горизонты.
Сказалась профессия: архитекторам нужна точка приложения сил, возможность строить и оформлять. Даже если место работы называется «Малярстрой». Правда, что утопии искусства некуда приткнуться, он понял не сразу.
В Москве Борхерт оформлял клубы, кинотеатры, больницы. И еще рисовал. Поначалу в типичной баухаусовской манере, слегка жестковатой, со множеством прямых линий, способных даже тело превратить если не в инструмент будущего, то в суровую отповедь настоящему. Акварель «Женский пляж I» (1931), представленная на Волхонке, — типичный пример взгляда на тело как избыток мяса, лишенный какого-либо значения, пока не наступает пора «Агитации» (еще одна акварель, из серии «Рабочие», датирована годом позже; все работы хранятся у наследников художника).
У Борхерта чувствуется влияние его знаменитых учителей, Оскара Шлеммера и Пауля Клее. Но уже к концу 1930-х манера начинает меняться, становится более мягкой, ближе к тому, чем в те времена занимались лучшие советские графики, от Пахомова до Лебедева.
Правда, Борхерта как художника особо никто не привечал. Несколько его работ оказались в собрании московского Музея нового западного искусства, где прошла его первая и единственная при жизни персональная выставка (музей еще был полон импрессионистов, так что соседство выглядело почетным). Некоторые документальные материалы к ней, например, переписку организаторов с художником, также показывают в ГМИИ.
В коллективные же экспозиции его приглашали только поначалу, как на антифашистскую выставку начала 1930-х. Кроме этого, никаких особых контактов с художественными институциями не было: не за тем звали. А ведь могло бы получиться что-то важное: синтез новейшей художественной школы в лице ее отличного ученика и актуальнейших политических идей, каковыми был полон в глазах иностранцев тогдашний СССР.
