Художник Владимир Янкилевский: "В Русском музее не дают трогать даже кнопки"

На выставке "Мгновение вечности", в залах Фонда культуры "Екатерина" на Большой Лубянке, удалось наконец собрать если не все, то многие самые значительные работы Владимира Янкилевского, разбросанные по музеям и частным коллекциям мира. Здесь его "двери", "Атомная станция", триптихи и пентаптихи, ранние вещи, разруганные Хрущевым и вызвавшие восторг обозревателя "Известий" Ирины Мак. Но их разговор с художником, живущим сегодня в Париже, получился не только об искусстве.

Картонка вместо холста

вопрос: Сравнивая каталог с тем, что висит в залах, я не нашла вашей графики. Почему?

ответ: Места не хватило, но в Русском музее, в Мраморном дворце, куда выставка переедет в конце июня, хватит места на все. К сожалению, не удалось привезти 8-метровый объект People in Boxes "Люди в ящиках": владелец перепродал их кому-то в Лос-Анджелесе, и мы не нашли концов. Но, вообще говоря, качество выставки не зависит от количества вещей. В вещах должна быть некоторая избыточность, чтобы выжить. Вот греческие статуи дошли до нас без рук, без голов - и ничего, кажутся вполне самодостаточными. Если эта избыточность есть, ты вешаешь не 15 работ, а три, и в них тоже видна твоя моноидея.

в: Здесь действительно есть работы, висевшие на знаменитой выставке "30 лет МОСХа" в 1962 году, которую разнес Хрущев?

о: Да вот они - "Атомная станция", несколько "Тем и импровизаций"...

в: А почему посередине швы?

о: Потому что это не холст, а картон. На холсты денег не было - "Атомная станция" сделана на картонках, прибитых к стене. А краски продавали в профессиональных киосках, и без членского билета Союза художников их невозможно было купить.

в: Долго вы ждали членства в МОСХе?

о: 10 лет. В 1972 году подал заявление в секцию книжной графики, на секции тайным голосованием был принят. А в секретариате Союза художников СССР меня не утвердили без всяких объяснений. Я пошел на прием выяснять. Салахов ответил: вы же сами знаете почему. Я не знал.

Независимые не члены

в: Как же вы попали на выставку в Манеж?

о: За пару недель до нее прошла выставка учеников студии Белютина. Чтобы придать ей статус, он пригласил участвовать в ней несколько независимых художников: Эрнста Неизвестного, Юло Соостера, Юру Соболева и меня. Потом нам четверым предложили сделать выставку в холле гостиницы "Юность", которая, будучи повешенной, не была открыта. Люди из Академии перетащили наши работы в Манеж, сказав Хрущеву, что мы члены МОСХа, чтобы направить его гнев против конкурентов в левом крыле Союза. Это была чистой воды провокация. И мы висели не на первом этаже, где "30 лет МОСХа", а наверху, где раньше находилось кафе. Белютинцев повесили в одном зале, меня с Соостером и Соболевым во втором, в третьем был Неизвестный. Мы с Соостером не были членами МОСХа, мы были совершенно независимыми и наивно выставили наши самые важные и принципиальные работы.

в: И огребли за это.

о: Ну огребли-то все, потому что Хрущев особенно не разбирался, чьи работы. Но страшно не было. Главное, я увидел свои работы в большом зале, и это было счастьем.

в: Вы слышали сами, что говорил Хрущев?

о: Слышал очень хорошо - то, что потом не встретил ни в одних воспоминаниях. Почему-то всем нравится повторять про "пидорасов". А я запомнил совсем другое. Первая фраза была ответом на вопрос: "Почему, Никита Сергеевич, вы настроены против современного искусства, вы же первый начали процесс десталинизации?" Он твердо сказал на это: "Что касается искусства, я сталинист". И вторая прозвучала после того, как он заорал: "Как смели пригласить на выставку иностранцев?" Кто-то стал в духе времени оправдываться: "Это же корреспонденты прогрессивных коммунистических газет". А Хрущев ответил: "Все иностранцы - наши враги". Остальное, про "пидорасов" и "говно собачье", - мыльная опера. Конечно, смешно. Но была драма, и те две фразы для меня, 24-летнего человека, выстроили сразу всю конструкцию советского менталитета.

Парниковый эффект советского искусства

в: Мне кажется, художники вашего поколения, те, кого мы называем шестидесятниками, склонны к монументальности.

о: Вы очень ошибаетесь. Я, может быть, один такой сумасшедший. Моя 6-метровая "Атомная станция" сделана в 15-метровой комнате.

в: Как же вы писали? Ставили по диагонали?

о: Нет, просто работал над одной частью, а остальные держал в голове. "Атомную станцию" 1962 года я впервые увидел целиком только на выставке. Здесь есть три вещи, сделанные в Нью-Йорке, - вот они были написаны сразу, потому что у меня была такая возможность.

в: Почему вы уехали из Нью-Йорка?

о: Подписал контракт с французской галереей на пять лет и переехал в Париж.

в: Нынешняя художественная среда здесь лучше той, что была в 1960-е годы?

о: Все зависит от точки зрения. Принято считать, что тогда художники были в неволе, забиты. Действительно, было невозможно выставляться и легально продавать свои работы, и не существовало никакого интереса музеев или официальных лиц к нашему искусству - в плане искусства, а не полицейского сыска. Но эта изолированность создала некую парниковую атмосферу, в которой искусством занимались всего 20-30 человек, те, кто не мог без этого жить. Случайных не было. Художники, работавшие тогда, не были ни группой, ни объединением, ни стилистически, ни идеологически их ничто не связывало. Была общая судьба.

в: На что же вы жили?

о: На какие-то побочные заработки. Оформлял книжки.

в: Что вы думаете о нынешней ситуации в нашем искусстве?

о: Я думаю, она отражает общую ситуацию не только в России. Эпоха постмодернизма разрушила критерии, которые были устойчивыми ориентирами для людей. Критериев теперь нет, есть стилистические особенности мейнстрима.

Если бы пятно было на носу

в: Когда появилась первая ваша "Дверь"?

о: В 1972-м. Я хотел найти форму, которая отражала бы момент проживания человеком одновременно трех состояний - прошлого, настоящего, будущего. Это воспоминания, актуальность и мечта. И я пришел к этой форме, не литературной, а пластической. Под литературной я имею в виду сюжет, описанный словами, как у Кабакова или Булатова. Написал "Слава КПСС!" - и понятно. А стоя перед дверью, существующей только сейчас, с этими звонками и почтовыми ящиками, мы не знаем, что за ней. Открывая, видим персонажа, который вроде бы реален, в пальто и с авоськой. Но он приклеен ко второй двери, открыв которую мы попадаем в другое пространство - и видим его силуэт и прорыв...

в: В будущее?

о: Или в прошлое. Со временем концепция Двери стала хрестоматийной формой многих моих вещей.

Первую Дверь в 1974-м увезла из Москвы Дина Верни. За исключением Кабакова, Штейнберга и узкого круга друзей, ее никто не видел. И получилось, что из художественной жизни Москвы тогда выпал актуальный процесс. В Париже, в разобранном виде, Дверь стояла до 1995 года, пока Дина не открыла музей Майоля. Обиднее всего то, что выставили ее в закрытом виде. И написано было: "Шкаф". Я говорю: "Дина, это La Porte - дверь". А она: "Какая разница".

в: Я заметила, что в триптихе "Памяти моего отца" - там, где двери метро, даже газета настоящая.

о: Рано или поздно она просто "сгорит". Я хотел заменить ее, может быть, придумать что-то из пластика. Но в Русском музее, где этот триптих хранится, не дают трогать даже кнопки, оставшиеся от пленки, в которой его перевозили.

в: Но это же от любви.

о: Все от большой любви. Видели бы вы следы от пальцев на триптихе, хранящемся в коллекции Доджей. На раме черные пятна, ее надо перекрасить - но хранитель музея запретил: каждое пятнышко описано и фотографии приложены. А мне надоело бороться. Если бы пятно было на носу, тогда еще стоило бы, а на раме...

"На Западе - такой базар"

в: "Существо во Вселенной" вы посвятили Шостаковичу. Вы ему показывали?

о: Только слайд: это было за два-три года до его смерти, он был нездоров, а к мастерской, где я тогда работал, вела жуткая лестница.

в: Я читала, что вы были знакомы с Шагалом.

о: Меня с ним познакомил Костаки (Георгий Костаки, крупнейший коллекционер русского авангарда. - "Неделя"), когда Шагал приезжал в 1973 году в Москву. Я не осмелился брать с собой какие-то свои работы. Мы познакомились, долго говорили. Я тогда собирался уезжать, а Шагал отговаривал. Говорил: "Это так тяжело, начинать все сначала, так тяжело!"

в: И вы послушались?

о: Нас Костаки отговорил. Проблема была еще и в том, что надо было оставить здесь все картины. Мои легкомысленные приятели говорили: "Да оставь, там сделаешь другие!" А я знал, что, может быть, это лучшие мои работы.

Мы с Кабаковым пришли к Костаки советоваться. Он говорит: "Ребята, там такой базар, вы там никому не нужны. Оставайтесь, пока можете здесь работать". Мы с Кабаковым переглянулись, и как камень с души упал, так нам не хотелось уезжать. Костаки обрадовался, водку достал из холодильника, икру, мы сели. И все было правильно, потому что те годы в Москве оказались для меня очень плодотворными...