Английская дотошность

Десятидневные гастроли лондонского театра "Ковент-Гарден" начались с печали. Публика, едва заполнившая две трети зала, увидела два грустных одноактных балета. Торжественный гала-концерт начали с вычурно-схоластической композиции "Tryst" молодого хореографа Кристофера Уилдона. Окончили траурной элегией "Gloria" Кеннета Макмиллана (хореографический реквием по погибшим во Второй мировой войне британский классик поставил на музыку Франсиса Пуленка). В середине вечера дали короткий дивертисмент -- своеобразный дайджест нынешнего репертуара "Ковент-Гарден". Открытие гастролей прошло чинно, благопристойно, немного пафосно, немного скучновато. Публика оживилась лишь однажды - когда цепкий, прыгучий мулат Карлос Акоста трюкачил в па-де-де из "Корсара" (что ни говори, а для абсолютного большинства балет прежде всего - жизнеутверждающий праздник). Обещало сенсацию выступление Ирека Мухамедова - бывший любимый солист Григоровича не ступал на сцену родного театра тринадцать лет. Но фрагмент Макмиллана "Зимние грезы" - страстное и пафосное объяснение Вершинина и Маши (Тамара Рохо) из чеховских "Трех сестер" зрители встретили довольно сдержанно. Но главные английские спектакли Мухамедова - "Дерево Иуды" и "Майерлинг" - еще впереди. Но уже во второй день масштабное гастрольное действо заметно оживилось. Началась главная интрига - англичане предъявили нашей публике "свой самовар" - балет "Лебединое озеро". Описаний всех чудес и причуд версии Энтони Доуэлла хватило бы на несколько фельетонов. Хотя, судя по всему, автор спектакля веселить народ не собирался - ставил не комедию, а философское полотно о трагической судьбе России. История происходит не в сказочном немецком средневековье, а на рубеже XIX-XX веков где-то в предместьях Петербурга. Принц Зигфрид облачен в строгую военную форму, его друзья (у Чайковского - рыцари), превратились в кадетов, придворные фрейлины носят шляпки с перьями и платья с необъятными турнюрами, суетливый наставник одет в строгий фрак, а в глубине сцены у изысканных кованых ворот стоит стража в армяках и мурмолках. Действие разворачивается с дотошностью, достойной романов Диккенса. Подгулявшая кадетская компания выписывает ногами не только балетные кренделя, переутомившийся наставник то и дело хватается за сердце, а принцесса (программка все же не осмелилась назвать ее императрицей) доходчивыми, нравоучительными жестами долго поучает своего сиятельного сынка. Под нежнейшие вальсы Чайковского кордебалет в кокошниках отплясывает казачка. Тем не менее каноническим лебединым сценам Льва Иванова вся эта клюква и конкретика отнюдь не мешает (в английской постановке учитывались записи режиссера императорской Мариинки Николая Сергеева). Со второго действия начинается совершенно другой балет - волшебная сказка, благодаря сценографу Йоланде Соннабенд и светодизайнеру Марку Хендерсону ставшая сказкой о призраках. Лебединый кордебалет тает в рассеянных лучах. Танцовщицы одеты не в привычные пачки, а в пушистые тюники. Каждая лебедь кажется беспокойным наброском торопливого карандаша, а колдовское озеро - массивным зеркалом, подернутым паутиной. Есть зеркало и в сцене бала. Отражения путают гостей-испанцев и неаполитанцев, лики Одиллии, тени Одетты. Легкий, солнечный принц Йохана Кобборга волнуется, переживает и нервничает, как подросток, и всерьез влюбляется в девушку-лебедь, которая его не стоит. Крайне не обаятельная японка Мияко Йошида, словно танцевальная машинка, уверенно отстрочила главную партию. Ее Одетта почти ничем не отличалась от Одиллии. И белая, и черная лебеди коренастой балерины напоминали успешного партработника, а не волшебных фей и колдуний. Впрочем, "Лебединое озеро" англичане покажут в Москве еще несколько раз. Быть может, другие Одетты окажутся точнее и поэтичнее.