Танец приговоренных

Анекдот "Крепостного балета" назывался "Пикник" и шел минут сорок вместо обещанных полутора часов. Относительная краткость оказалась единственным достоинством опуса Елены Прокопьевой. Публика вздохнула с облегчением, когда четыре жеманные парочки, накривлявшись вволю, расположились наконец на зеленом коврике в мизансцене а ля "Завтрак на траве". Вертлявый флирт да несколько перекличек "ау--ку-ку", исполненных в полных голос. Ничего другого в "Пикнике" не было. В сравнении с беспомощной поделкой "Крепостного балета" панфиловская "Тюряга" показалась чуть ли не шедевром. Пятнадцать мальчишек "Бойцовского клуба" серьезно и искренне станцевали про плен и свободу, страхи и комплексы, власть и безволие. Панфилов любил работать с танцорами-новичками. Быть может, подкупала наивность, детская вера в значительность каждого жеста и шага, утрачиваемая профессионалами. И потому так брали за душу его "Бабы. 1941", станцованные "Балетом толстых". А на спортсменов, собранных в слаженную танцевальную команду, хореограф поставил спектакль так, как ставят в последний раз. Будто знал, что действительно в последний. В "Тюряге" все без дураков - мощные метафоры, внятная логика, уверенное владение пространством. Нет привычной панфиловской вялости и самолюбования. Нет и спекуляции на двух-трех движениях - оказалось, что много спорта танцу не помеха. А финал спектакля - прорыв одного из узников то ли в свободу, то ли в смерть - сейчас видится страшным предсказанием участи самого балетмейстера. Загнанные в клетку, обезличенные, обездушенные, не имеющие права ни на протест, ни на жалость, пятнадцать арестантов, одетых в робы нежно-персикового цвета, танцуют, конечно же, не только про тюрьму. Про то, как компания, незаметно для ее участников, превращается в волчью стаю. Про то, как к власти подкрадывается зло. И просто про бренное тело, осужденное на вечную борьбу с пространством, на неутолимую жажду и изнурительные корчи. Панфилов всегда был склонен к пафосу. Часто оказывался однозначным и примитивным, раздражал грубой прямолинейностью. Но наконец пришел к той теме, в которой без пафоса обойтись невозможно. В жестокой "Тюряге" даже реквизит патетически страшен - ошейники, надетые на забитых зеков, железные койки, превращенные в орудия пытки. Не будь у "Бойцовского клуба" суровой строгости, действо непременно скатилось бы к дешевому триллеру. Но последние ученики Панфилова верно поняли его последнее высказывание. И после бьющей по нервам "Тюряги" в Театре Наций не надо было больше ничего показывать.