Озеленение и уход

"Мы знаем слишком много, чтобы действовать" Поль Синьяк, французский художник На стекле вагона метро - листочек с рекламой: "Озеленение и уход". Какая-то флористическая фирма. На самом деле всё у нас культово и знаково. Всё - символ и примета времени. Озеленение и уход - невольная, а потому удивительно точная метафора смысла жизни активной части российского населения в постсоветскую эпоху. "Озеленяются" - зарабатывают непонятно как миллионные долларовые состояния. И "уходят"- расстаются с жизнью. Не по собственной, чаще всего, воле. В Москве на Ваганьковском хоронили убиенного колымского губернатора. Внезапный уход из жизни этого крупного, немногословного, по всему видно здорового и прочного мужчины явно связан с чьим-то озеленением. За этим трупом, возникшим средь бела дня на самой европейской улице России - Новом Арбате, встает вечный российский вопрос об одновременной опасности действия и бездействия. Понятно, что ни в какой системе социальных и политических координат невозможно сделать капитал с нуля, ничем не рискуя. Увы, в нашей системе координат это пока можно сделать, рискуя всем, вплоть до самой жизни. Бездействовать тоже опасно: время жесткое, не будешь усердствовать, не устроишься сам, не пристроишься к кому-нибудь - сдохнешь с голоду. Причем это вполне социально справедливо. Никто, кроме тебя, не заинтересован априори в твоем существовании на этой земле. Раньше была другая опасность действия и бездействия. Любое действие по приказу и в унисон с тоталитарным государством убивало душу. Можно было убить и "тело", только убийцами становились не другие "озеленяющиеся", как сейчас, а само государство. Опасность бездействия заключалась в том, что государство считало это вызовом общественному строю, который положено строить всем до одного или хотя бы делать вид. Тогда тоже все было культово и знаково. Ну за что могли судить общественного бездельника Иосифа Бродского, как не за тунеядство. Мысль никогда не считалась в России делом и действием, хотя парадоксальным образом часто неплохо оплачивалась, если находила приспособление к нуждам тех, кто определял правила действий. Свобода и демократия лучше принуждения и деспотии прежде всего тем, что избавляют людей от лишних опасностей. Гадать - опасно или безопасно что-то предпринимать, чтобы тебе жилось лучше и веселей, - это лишнее занятие. Главный смысл изменений, которые Россия начала 17 лет назад, с момента провозглашения горбачевской перестройки, как раз и был в том, чтобы люди по возможности самостоятельно, ненасильственно могли выбирать способ жизни - быть ли им бизнесменами или наемными работниками, стремиться сделать карьеру или аккуратно вписаться в толпу клерков. Чтобы выбор степени социальной активности зависел преимущественно от желания человека состояться в жизни, а не от необходимости эту жизнь сохранить. Если вы заметили, российские люди, которым меньше 30 лет, в основной своей массе бесстрашнее тех, кому за 40. И не только потому, что молодые вообще обычно бесстрашнее зрелых и пожилых. Но еще и потому, что распадом страны, изменением шкалы ценностей, социальной реальности мы заплатили за исчезновение этого предательского, мучительного, разъедающего человеческое нутро липкого страха за собственную шкуру перед государственным сапогом, вечно занесенным над твоей бренной головушкой в позе готовности опуститься на нее в любой подходящий момент. Неужели нам снова станет страшно? Неужели этот естественный, хотя и отвратительный, кровавый этап первоначального накопления капитала в стране, где миллионеры были только подпольными, еще не закончен? Первым убитым российским губернатором оказался хозяин Колымы. Тоже знак, черт возьми. На Колыме издавна встречались наше действие из-под палки с нашим бездействием из-за страха. Ни действие, ни бездействие не гарантировало от попадания в те места, дальше которых только царство Харона. В стране, лучшие представители которой являли примеры высочайшей духовности, целое тысячелетие царил лагерный дух. Нам дали писать и говорить, что мы думаем. Нам дали зарабатывать деньги собственным трудом или хотя бы пытаться это делать. Нам дали среду, в которой можно выдавливать из себя раба не по капле, а целиком. Нашим детям дали возможность родиться без инстинкта раба. Нам дали шанс вытравить, выморить, вывести из себя этот проклятый лагерный дух. Нам дали... Или нам только показалось? Губернатора Колымы убить можно. Хорошо бы наоборот - чтобы губернатор жил, а "Колыма" умерла... А что вы думаете об этом?