Снимай, проклятьем заклейменный: на экранах — «Годовщина революции»
Через 101 год после создания в прокат выходит документальный фильм «Годовщина революции» — дебют великого Дзиги Вертова. Утраченный и забытый, а затем чудом восстановленный историком кино Николаем Изволовым, этот уникальный художественно-исторический документ 1918 года наконец доступен современной публике. Хотя не факт, что неподготовленные зрители смогут правильно его воспринять.
Картина создавалась для самых широких, преимущественно необразованных народных масс и в 1918-м демонстрировалась на площадях, сегодня же она требует вдумчивого погружения и приличной эрудиции. И, главное, понимания, что это не совсем кино в привычном «высоком» смысле. В «Годовщине революции» еще нет изощренного монтажа, неожиданных ракурсов, виртуозного визуального ритма и других новаций «человека с киноаппаратом». Советский киноавангард родится позже. А пока это просто последовательность фрагментов хроники, прокомментированная интертитрами.
Задачей Вертова было сделать своего рода иллюстрированный ликбез — показать революционные события 1917 года, а также первые операции Красной армии во время Гражданской войны. События в объективе безвестных операторов (Вертов тогда еще не начал работать со своим братом Михаилом Кауфманом и вообще не участвовал в съемках — только монтировал готовые пленки) лишены индивидуальной «интонации». Но сама их последовательность вкупе с исторической честностью материала, не подвергнутого цензуре, производит ошеломляющее впечатление.
Так, например, здесь множество сцен массовых похорон — сегодняшний зритель это воспринимает как красноречивое напоминание о цене революционных потрясений. Есть даже крупный план обгоревшего трупа, появляющийся после рассказа о триумфальном взятии Казани Красной армией. Немыслимое сочетание для советской пропаганды! Но в те жестокие годы, видимо, все слишком привыкли к «пляскам смерти», да и следить за политкорректностью было особенно некому.
Схожее впечатление производят и кадры полуразрушенного Кремля. Вертов, конечно, умалчивает, что это Ленин приказал из пушек обстреливать засевших там юнкеров и только отчаянные усилия Луначарского спасли сердце Москвы от превращения в руины. Но хроника красноречива сама по себе. Особенно когда видишь поврежденный Чудов монастырь и вспоминаешь, что даже эти события он пережил, а вот Сталина — нет.
Во время просмотра «Годовщина революции» кажется затянутой и драматургически невыстроенной, но определенная логика (помимо очевидной — хронологической) всё же присутствует. Вертов играет на контрасте массовых сцен (митинги, шествия) и портретов ключевых фигур. Сначала это деятели и сторонники Временного правительства, затем — победившие большевики. И вот магия монтажа: насколько отталкивающими, чуждыми кажутся Керенский, Родзянко, Брешко-Брешковская, настолько обаятельными, простыми, родными предстают перед зрителем Ленин, Свердлов, Зиновьев…
Ближе к концу фильма и вовсе происходит единение Личности и Народа. Роль героического лидера достается Троцкому (и это, кстати, одна из причин, почему при Сталине фильм был похоронен). А солдаты и простые люди завороженно внимают речам и вдохновляются его присутствием. Одна из лучших сцен: Троцкий на барже наблюдает за ходом битвы за Казань, а в это время матросы лихо отплясывают, коротая тревожные минуты.
Документальный дебют Вертова стоит сравнить с игровым шедевром «Октябрь» Эйзенштейна. В основе одни и те же события, и фильмы эти разделяет всего одно десятилетие. Но в первом случае — отражение «дней, которые изменили мир» без прикрас и художественного флера. Во втором же — сотворение мифа. Самый яркий пример — взятие Зимнего: в «Октябре» это ключевая сцена, а в «Годовщине революции» — лишь упоминание в титрах. У Вертова показано, как большевики и сочувствующие им реально воспринимали перипетии 1917–1918 годов, у Эйзенштейна же — как молодая советская страна и автор-гений хотели показать это миру и будущим поколениям.
Историческая ценность дебюта Вертова бесспорна. А можно ли говорить о ценности художественной? Да, но не потому, что фильм — шедевр. Зато здесь видно зарождение самого киноязыка — новое искусство буквально формируется на наших глазах. И не только оно, а еще и новый вид пропаганды, воздействия на массовое сознание. Как тут не вспомнить фразу, сказанную одним из героев фильма всего через несколько лет: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино».
