«Среди раненых я узнал своего товарища»
77 лет назад началась Великая Отечественная война. Люди, пережившие страшные четыре года, помнят этот день — 22 июня 1941-го — в мельчайших подробностях. Своими воспоминаниями они поделились с «Известиями».
«Была необходимость включиться, сделать что-то, что нужно всем, а не только мне»
Ирина Антонова, искусствовед, президент Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина (22 июня 1941 года ей было 19 лет):
— Я всё помню. 21 июня мы сдали первые экзамены. Это было такое счастье! Мы окончили первый курс Института философии, литературы и истории, я сдала все экзамены на пятерки. Мы с друзьями собрались вечером и отметили это событие. А утром узнали, что началась война.
Ирина Антонова
Потрясение у меня было, когда я вышла на балкон, и на Покровском бульваре, где я каталась на велосипеде, играла, гуляла с друзьями, стояли танки. Мама испугалась, села и заплакала. Она знала, что такое война. А у меня было какое-то другое чувство. Пусть не покажется кощунственным и странным, но я тогда испытала внезапный душевный подъем. Вдруг я — студентка искусствоведческого факультета, оказалась во времени, которое потребует новых усилий, действий, масштабной деятельности. Нет, это не была радость! Но была необходимость включиться, сделать что-то, что нужно всем, а не только мне. От своих друзей, молодых людей того времени, я знаю, что они испытали нечто подобное. И это ощущение я до сих пор не могу забыть, пронесла его через всю жизнь.
Позже нам сказали, что можно выбрать какую-то из «военных специальностей». Я пошла учиться на медсестру и потом работала в двух госпиталях: на Красной Пресне и на «Бауманской». Красная Пресня была особенно драматичной, туда привозили сбитых летчиков чуть старше меня. После катапультирования они долго ждали помощи на земле. Операции были очень тяжелые, с ампутацией. Тогда я увидела лицо войны. Это были жестокие уроки для нас, еще не видевших в этой жизни ничего. Ощущение самой человеческой жизни и вдруг риск ее прекращения в течение нескольких часов — тяжелое зрелище.
Не оружием, так юмором
Марлен Хуциев, кинорежиссер, сценарист, актер, педагог, народный артист СССР (22 июня 1941 года ему было 15 лет):
— Я перешел в восьмой класс, и мама отвезла меня на лето к родственникам отца в Телави. Узнав о том, что началась война, я был в ярости: «Мы вам покажем!». В эту ночь я плохо спал.
К военкомату я был приписан, но меня сняли с учета по состоянию здоровья из-за сильной дальнозоркости, астигматизма, астмы. Я был шокирован, и было стыдно, что меня не взяли. Поэтому пытался это как-то компенсировать.
Марлен Хуциев
Так я придумал скетч — пьесу в стихах «Гитлер слушает доклад». С другом мы ходили и показывали ее в госпиталях раненым. Солдатам пьеса нравилась. Удивительно, но они вообще были очень веселые, сами рассказывали фронтовые истории. Так я, комсомолец, нашел себя в общественной работе. Мой друг потом уехал на фронт, судьба развела нас.
Позже, когда я переехал в Тбилиси и шел мимо госпиталя, меня кто-то окликнул. Среди раненых я узнал своего товарища, с которым я играл тот скетч про Гитлера, и у него не было кисти. Страшно стало.
«Мы жили в страхе, что немцы где-то рядом»
Владимир Дашкевич, композитор, теоретик музыки, заслуженный деятель искусств РФ (22 июня 1941 года ему было семь лет):
— Новость о нападении германских войск я, наверное, услышал от кого-то из соседей — она передавалась моментально. С этого момента жизнь всех людей, и особенно москвичей, изменилась. Город был незащищенный, и я очень отчетливо помню эпизод, который случился в первые недели войны.
Семья собралась у бабушки, в коммуналке по соседству с Вахтанговским театром. Мы услышали громкий сигнал о налете авиации, но не успели спуститься в подвал и спрятаться — в дом попала бомба. Она разрушила театр Вахтангова и часть бабушкиной квартиры. Моего дядю Осипа, стоявшего на дежурстве, убило. Нас начали вытаскивать из-под обломков довольно быстро, и мое первое и яркое воспоминание — ночное небо, белые лучи прожекторов и «Мессершмитты», они очень низко летели над городом. По ним стреляли, но, кажется, безуспешно.
Владимир Дашкевич
Пять месяцев мы жили в страхе, что немцы где-то рядом. Всё это время, каждый раз после сигналов о налете вражеской авиации, мы бежали в метро «Кропоткинская». Ток отключали, и прямо по туннелям люди шли из разных районов. Всё пространство было заполнено испуганными москвичами. Это было ужасно.
Еще помню, как мы заклеивали окна старой одеждой — иначе немецкие наводчики могли увидеть свет. Помню, как на улицах появились первые раненые, которые ничего не боялись и откровенно говорили о том, что было на фронте.
Помню и хлебные карточки. Сначала в руки давали порядка 550 г, потом порция уменьшилась. Потерять карточку — значит 10 дней жить впроголодь, и я однажды ее потерял. Мама просила помощи у братьев, помогали нам, кто чем мог. Она работала машинисткой и кормила нас одна, отец был репрессирован. Из рассказов родственников, бежавших с юга в Москву, мы понимали, что евреи будут уничтожаться в первую очередь. Осенью мы уехали в эвакуацию в Ижевск.
