Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Дмитрий Башкиров: «Я обожал играть в СССР»

Пианист и педагог — о творчестве в советской реальности, вреде компьютеризации, юных талантах и источниках энергии
0
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

В свои 86 лет выдающийся российский пианист и музыкальный педагог Дмитрий Башкиров находится в постоянном движении. День рождения он отметил в Москве, где дал мастер-классы на музыкальном фестивале ArsLonga. Затем отправился в Новосибирск и Мадрид заниматься со студентами, а в скором времени возглавит жюри на международных конкурсах в Вене и Брюсселе. С музыкантом встретился корреспондент «Известий».

— Вы заведуете кафедрой в Высшей школе музыки королевы Софии в Мадриде. Как студенты смотрят на то, что вы большую часть времени проводите в перелетах?

— У меня прекрасные ассистенты. Они меня замещают, когда я в отъезде. Лет 15 назад у нас была «золотая эра». С 2001 по 2006 год у меня учились как минимум 10 человек, которые играют по всему миру на лучших концертных площадках. Сегодня такого сильного музыкантского состава нет. Есть отдельные фигуры, но явления, плеяды — нет.

— Смена поколений задерживается?

Компьютеризация сыграла свою роль. Сейчас публика в восторге от техники пианистов, а музыки во всем этом  кот наплакал. Есть опасность, что под музыкальным совершенством молодежь подразумевает более ловкую игру на рояле. Но надо понимать, что еще полвека назад таких техничных музыкантов были единицы, а сейчас тысячи. При этом по-настоящему музыкальных студентов — по пальцам сосчитать можно. Виртуозности стало больше, а вот музыкальности — я бы не сказал. Зато какие удивительные дети растут! На мастер-классах они моментально схватывают то, что я им хочу сказать, даже подробно объяснять не надо. Ведь далеко не каждый взрослый музыкант понимает, когда ему объясняешь…

— А откуда пошла эта мода на «технику»?

— Можно сказать, что нынешнее увлечение техническим развитием пианистов началось с Японии. Потом перешло в Китай и Южную Корею. У народов Юго-Восточной Азии какая-то генетическая подвижность пальцев. Но сейчас и европейцы с американцами начали играть тоже невероятно технично. И опять — это достигается в ущерб интересным поискам новых решений, звука, разнообразным интерпретациям. Хотя в Южной Корее упор на техническую составляющую начинает отходить на второй план. Они уже берут пример с традиционной европейской школы и уделяют много внимания красивому звучанию.

— То есть это увлечение проходит и стоит ожидать нового подъема?

— Всё развивается циклами. В начале прошлого века писатели, музыканты, композиторы, художники были гораздо сильнее, чем сегодня. Сейчас — спад. Может быть, всё вернется, а может, и нет: в мире всё меняется настолько неожиданно, так близко подходит к критическим ситуациям в самых важных сферах, в том числе и в политике с экономикой, что нестабильность коснулась каждого. При советской власти были очень сложные периоды политической напряженности, но музыкальное искусство процветало.

— И вы, являясь тогда невыездным, неплохо себя чувствовали?

— Абсолютно нормально. У меня это не вызывало никакого сожаления, желания уйти в диссиденты. Я обожал играть в СССР. Не дали народного артиста  и ладно... Я процветал: публика чудесная, работа есть. Не отказывался ни от каких предложений. Играл и в больших залах, и в помещении Общества слепых, например. Я прекрасно себя чувствовал. В СССР была чуткая, думающая публика, потрясающие оркестры в республиках и областях. Я ездил по стране, преподавал.

Когда меня выпустили за границу, одна из первых поездок была в Париж, и по возвращении у меня начали спрашивать: «Правда, что парижская публика не сравнится с нашей  намного тоньше по восприятию?». Я ответил: «Париж не сравнится, потому что публика в моем любимом Свердловске гораздо более понимающая и гораздо лучше ощущающая музыку, чем в Париже». И это была абсолютная правда.

— Советская реальность сильно влияла на творчество?

— Реальность накладывает свой отпечаток. Например, сейчас у нас в России очень много талантливых и порядочных представителей музыкальной элиты. Но тогда было больше незаурядных личностей…

— Вы слышали игру множества выдающихся музыкантов. На чей концерт, если бы была возможность вернуться в прошлое, вы пошли бы сейчас?

— Я старался слушать всех выдающихся исполнителей. Но Софроницкий! Я обожал его. Да, он неровно играл. Но его удачные концерты просто уносили меня на другую планету.

— А на чей концерт сегодня вы бы пошли не раздумывая?

— Я бы пошел на Григория Соколова. Еще как лирик мне нравится Даниил Трифонов. На Евгения Кисина пошел бы. Но я не сужу о музыкантах по сумме впечатлений. Для меня достаточно, чтобы человек сыграл что-то одно выдающееся. И у самых великих был неудачный опыт. Ведь когда всё ровно, всё хорошо, результат не очень впечатляет.

А с Гришей Соколовым мы познакомились в 1964 году, когда выступали в Финляндии. Репетировали перед концертом в соседних комнатах, и тут я слышу робкий стук в дверь. Открываю  стоит он, 14-летний, и говорит: «Я не знаю, как мне быть. Подскажите. Не понимаю, что делать?» «А что случилось такое?» — спрашиваю. «Происходит что-то странное  у меня всё получается». Ну как тут не рассмеешься...

— Вы учились и работали с выдающимися музыкантами. Чем они отличаются от тех, кто сегодня на пике популярности?

— Мне кажется, что все-таки во времена моей молодости музыкантов, совмещающих виртуозность и музыкальность, было больше. Это касается и педагогов. Отчасти. Когда я приехал из Тбилиси в Московскую консерваторию в 1950 году, здесь была плеяда выдающихся преподавателей: Игумнов, Гольденвейзер, Файнберг, Нейгауз, Гилельс, Флиер, Зак, Оборин. У меня много званий и регалий, но причастность к Московской консерватории — это напоминание, что я застал великую эпоху. Мне повезло с педагогами, каждый из них дал мне такую закваску, без которой бы я не добился того, что имею.

— За 30 лет поcтоянных перелетов у вас не возникало желания остановиться, отдохнуть, начать жить спокойно, никуда не спеша?

Если я сейчас остановлюсь, то меня хватит не дольше, чем на год... Сейчас самое важное и лучшее, что я могу, занимаясь своим любимым делом,  помогать молодежи. Выступать я не могу, потому что руки уже не те. Конечно, для студентов что-то играю... Но раз я отошел от концертной деятельности, то надо преподавать. Благодаря работе я ощущаю себя на 55 лет.

Перелеты, уроки, мастер-классы, общение с коллегами и студентами — это всё меня заряжает энергией только потому, что я продолжаю заниматься музыкой. Музыка — единственный вид искусства, который способен отобразить всё: от мироздания до вкусовых ощущений. И несмотря на то что до совершенства в музыке добраться невозможно, надо стараться приблизиться хотя бы на несколько шагов.

 

Читайте также
Прямой эфир