«Единственное, что человек умеет делать уникально, — работать душой»
Один из самых масштабных фестивалей России не зажигает звезд, а отражает их, говорит музыкальный продюсер Андрей Клюкин. За 18 лет через «Дикую мяту» прошли The Hatters, Zoloto, polnalyubvi, «Бонд с кнопкой» и десятки артистов, которые позже собирали собственные многотысячные площадки. В интервью «Известиям» продюсер рассказал, как потратил на безопасность порядка 15 млн рублей, почему публика едет не за хедлайнерами и зачем «Дикой мяте» собственная радиостанция и арт-школа.
«У нас нет музыки, которая была бы интересна маргиналам»
— «Дикой мяте» в этом году 18 лет. Солидный возраст. Стало ли вам проще каждый год устраивать фестиваль?
— 18 лет — для фестиваля много. Зрелый возраст, но при этом очень активный, у нас нет возможности успокаиваться. Мы постоянно находимся в гонке: начинали с небольшого опен-эйра, переехали на природу, выкупили землю, проложили водопровод, дороги, освещение, сделали бесплатные питьевые фонтанчики, провели интернет, построили постоянные сцены. В прошлом году открыли стационарные душевые и туалеты — как в дорогих спортивных центрах. Этим летом запустим собственную радиостанцию.
— Зачем сегодня радиостанция?
— «Дикая мята» очень сильно влияет на музыкальный ландшафт страны. Но музыка, которую мы представляем, должна звучать в медиаполе не только три фестивальных дня. Несмотря на то что артисты, которые составляют основу нашей программы, собирают тысячные залы по всей стране, а прослушивания на стриминг-платформах исчисляются миллионами, нет станции с этой музыкой. Будем исправлять. Позже создадим собственный лейбл. Весной следующего года выйдет большая книга о «Дикой мяте». Идут переговоры и о съемках фильма.
Мы создаем новое измерение, а параллельно задаем музыкальные тренды, пытаемся изменить и музыкальный ландшафт, и представление людей о такой культуре. Организаторы фестивалей в конце 1990-х и начале 2000-х, скажем прямо, набедокурили. Сейчас, когда ты общаешься с силовиками или чиновниками и произносишь слово «фестиваль», у них в голове возникает образ не культурологического события, привлекающего в регион тысячи туристов, приносящего налоги и задействующего туристический потенциал, а какие-то упоротые нефоры или в грязи, или в лесу. Поэтому каждый год мы должны показывать и доказывать, как всё устроено на самом деле.
— А как на «Дикой мяте» обстоят дела с «упоротыми нефорами»?
— За 18 лет у нас не случилось ни одного серьезного правонарушения. Вообще никаких серьезных правонарушений. Мне кажется, мы просто неинтересны маргинальной части аудитории. На самом деле все фестивали по своему вайбу, извините за это слово, делятся на условные Glastonbury и Coachella (крупнейшие и старейшие музыкальные фестивали Великобритании и США. — Ред.). Мы скорее второе. На одни фестивали люди приезжают «сорвать воротничок», и им совершенно неважно, какая вокруг красота и чем пахнет. А другие фестивали — про музыку, красоту и искусство во всех его проявлениях.
За последние семь лет у «Дикой мяты» изменилось лицо — оно стало более женским. И это понятно. Если говорить о загородных фестивалях, то наш действительно один из самых комфортных и безопасных. Поэтому девушки для себя решили, что сюда можно ездить. Они понимают: здесь будут чистые туалеты, душевые, а в душевых — фены, и всё это бесплатно.
Сюда можно приехать с детьми. Здесь есть комната матери и ребенка — причем стационарная, каменная, со стиральными машинами, пеленальными столами, местом для купания, микроволновками и холодильниками. Такого нигде не бывает. Для них это настоящий праздник с элементами карнавала. Поверьте: чем лучше инфраструктура, тем меньше проблем.
— Откуда тогда возникают проблемы?
— Проблемы бывают, если ты собираешь маргинальную аудиторию или если ты не в состоянии построить комфортную и безопасную инфраструктуру. Люди начинают бедокурить, когда сталкиваются с бытовыми неудобствами, когда накапливается раздражение и выплескивается негатив. У нас с этим проблем нет, а кроме того, у нас нет музыки, которая была бы интересна маргиналам. Фестиваль ведь, по большому счету, не про музыку. Я этим занимаюсь почти 30 лет и могу сказать: люди едут не за артистами.
Они уезжают из города, чтобы вынырнуть из повестки и проблем. Им хочется оказаться среди людей, близких по духу. Когда ты находишься на случайном массовом мероприятии, даже городском и бесплатном, у тебя постоянно есть ощущение тревожности. Ты ходишь, словно включив глаза на затылке. А случайный человек за 130 км от Москвы или за 60 км от Тулы не поедет на фестиваль, заплатив за билет 10 тыс. рублей. Сюда едут именно те, кто этого хочет. Они за три дня буквально выдыхают, заряжаются энергией. И поверьте мне: какой именно артист выступает — вопрос уже второй.
«Я иногда напоминаю себе такого пьянчугу в пабе, который сидит и кидает дротики в дартс»
— Вы упомянули безопасность и факторы, которые можно контролировать. Но есть и те, которые контролировать невозможно. Вспоминается ситуация с отменой фестиваля Signal в 2025 году из-за угрозы атак беспилотников. Можно ли вообще сегодня сделать фестиваль безопасным?
— Любой загородный фестиваль — это огромная территория и относительно невысокая плотность людей. Мы, например, продаем только 20 тыс. билетов. Эти 20 тыс. человек находятся на площади 86 га. Плотность людей там гораздо ниже, чем в любом торговом центре или на стадионе. Возможно, за отменой Signal были и другие причины, но не возьмусь это утверждать.
Если говорить о безопасности в целом, то у нас есть два уровня. Первый — тот, за который отвечаем мы сами, на земле: камеры наблюдения, электронные браслеты, рамки безопасности, фотоконтроль, ЧОП, привлечение силовых структур. Второй — безопасность, связанная с небом. И здесь область нам очень помогает — в том числе спецсредствами, о которых я не могу рассказывать, но, поверьте, меры беспрецедентны. Мы — тульский регион, этим всё сказано, тут надо отдать должное нашим силовикам.
Мы делали фестивали в разных регионах, но решили остаться здесь, перевести сюда компанию, купить землю. В том числе потому, что здесь сложились рабочие, конструктивные отношения с чиновниками.
— Изменился ли музыкальный ландшафт за время СВО?
— Понятно, что ряд артистов уехали, и есть те, которые не могут сейчас выступать. Параллельно с этим прямо сейчас мы присутствуем при формировании новой и яркой российской музыкальной волны. И это потрясающая история. Буквально каждый месяц можно обновлять плейлисты. Если говорить как продюсер, я не могу вспомнить периода, когда всё росло в музыке так быстро, — ни пять, ни десять лет назад.
— «Дикая мята» открыла немало имен. Кто из сегодняшних звезд начинал у вас?
— Мы не зажигаем звезды. Мы — Луна, мы и их отражаем. Можем вовремя почувствовать, кто способен выстрелить, и стать для него первой большой площадкой. Группа «Бонд с кнопкой» впервые сыграла у нас сразу на главной сцене еще четыре года назад. А для массовой аудитории они появились буквально в этом году. То же самое — с The Hatters, polnalyubvi, Zoloto, obraza.net и многими другими.
Я иногда напоминаю себе такого пьянчугу в пабе, который сидит у стойки и кидает дротики в дартс. И попадает — не потому, что он невероятно меткий, а потому что сидит на этом месте уже 10 лет и каждый день бросает. Вот и я так же: уже 18 лет каждый день слушаю по три-четыре часа музыки. Иногда я даже не могу объяснить, почему уверен в артисте. Вот услышал первые строки группы «Синдром главного героя» — и сразу понял: всё, это будут большие звезды.
— Сейчас в лайнапе очень известные имена. Когда-то к вам приезжали и Горан Брегович, и Шинейд О’Коннор. А ведь всё начиналось с мало кому знакомых музыкантов. Возможно ли такое сегодня?
— Я бы сказал, наоборот: и сейчас многие смотрят на нашу афишу и спрашивают — кто все эти люди? Так и должно быть. Появление иностранных артистов — это, скорее, вопрос конкурентного поля. Но мы никогда не строились по принципу: «Вот хедлайнер, а всё остальные — приложение». Сегодня фестиваль находится на пике своей формы. С одной стороны, мы продолжаем работать с новыми «дикорастущими» артистами, как и хотели. А с другой — часть этих музыкантов мощно выросли, уже стали хедлайнерами. Мы никого специально не выращивали. Просто угадали, поддержали, стали первой точкой опоры.
— Правда ли, что в 2019 году у вас выступал Ярослав Дронов, нынешний Shaman?
— Да, правда. Видимо, и для Shaman мы стали первым большим фестивалем. Тогда Ярослав пел корневую музыку в современном звучании. У него действительно потрясающий голос — я так считал и тогда, и сейчас. Другое дело, что теперь он делает поп-музыку с более выраженным социально-политическим окрасом. Как в свое время Кобзон или Лещенко — у каждой эпохи есть свой официальный голос. Меня нынешняя ипостась Shaman интересует меньше, чем его прежнее фольклорное творчество, но он сильный певец.
«Огромное количество интересных музыкантов смывает история, и от них остаются только лица на майках»
— Я слышала, что многие молодые группы выступают на фестивалях практически бесплатно — «за еду».
— Нет, у нас такого почти нет. Артистов, выступающих без гонорара, можно пересчитать по пальцам. И речь идет в основном о клубной сцене. Всё, что вы видите на больших площадках, оплачивается. Другое дело, что гонорары очень разные. Но мы никогда не говорим: «Ребята, давайте бесплатно». В 90% случаев артист сам определяет свой гонорар, мы просим их присылать ссылки на концертные выступления и условия, на которых группа готова принять участие в «Дикой мяте».
Либо мы можем их выполнить, либо нет. Но практически никогда не торгуемся и уж точно никого не уговариваем играть бесплатно. У нас нет телеканала, который мог бы предложить выступление «за эфир». Поэтому мы платим деньги. Просто суммы очень разные: у кого-то гонорар — тысяча рублей, у кого-то — миллион.
— Вы вообще зарабатываете на фестивале?
— С нашим отношением к делу экономика может быть даже отрицательной. В этом году только на безопасность мы тратим около 15 млн рублей: дополнительные камеры, 4 км оптоволокна по периметру, серверы, столбы. Еще 15 млн — новая арена электронной музыки. А маржинальность фестиваля в целом — условные 20–30 млн. И мы понимаем: даже если продадим все билеты, скорее всего, выйдем в ноль.
— При этом вы не работаете с государственными грантами?
— Нет. Недавно мы обсуждали это с представителем Госдумы. Нам сказали: «Ребята, а почему вы не берете гранты?» Тут для меня есть спорные моменты. Во-первых, мне сложно брать деньги у государства на фестиваль, продавать билеты и еще зарабатывать. Понятно, что грант покрывает только часть расходов и что фестиваль привлекает туристов, но всё равно. Во-вторых, тот, кто платит, обычно и заказывает музыку.
Представьте себе, я такой говорю: «Дайте мне 100 млн рублей, и я привезу группу Vestfalin, «Стрио», «Рушана», «Каторга», «Пилс», «Друнк» — мне ответят: «Андрей, что это? Ты просто буквы какие-то подряд называешь?» Мне важно оставаться в действующей музыкальной парадигме. Поэтому гранты мы пока не берем. Хотя не исключаю, что со временем это изменится, но скорее будем искать инвесторов.
— Почему?
— Потому что мы хотим развиваться еще быстрее. На сам фестиваль денег хватает, а вот на интенсивный рост новых проектов — уже нет. А мне хочется многое успеть. Я хочу построить здесь настоящую арт-школу, сделать выставочные пространства, открыть музей музыкальной славы. Огромное количество интересных музыкантов просто смывает история, и от них остаются только лица на майках. Это большая проблема. Мне хочется, чтобы люди понимали, какая невероятная музыка существует, например, в Казани или Бурятии. Чтобы это не исчезало.
— А зачем вам арт-школа?
— Это мой пунктик. У меня трое детей, и я понимаю: обычная школа через несколько лет потеряет актуальность. Потому что всему, чему сейчас учат детей, искусственный интеллект научится быстрее. Многие профессии просто исчезнут. А единственное, что человек умеет делать по-настоящему уникально, — это работать душой.
— Вспоминаются слова Юрия Норштейна: «В искусстве должна быть божественная ошибка. И тогда оно будет настоящим».
— Абсолютно верно. Норштейн — великий человек. Мне кажется, именно в искусстве у человека остается шанс сохранить свою актуальность. Поэтому я верю, что нужно создавать арт-школы, где наряду с обычным образованием будет глубокое погружение в искусство. Не все до сих пор понимают, почему «Дикая мята» так называется. Это дикорастущая музыка — вне продюсерских центров. Всю дорогу помогаем новым артистам находить свою аудиторию, потому что в их творчестве чувствуется живая искра.
