Уйди, противный: отвращение и страх как основа цивилизации
Почему мы смеемся или плачем, испытываем страх или храбро бросаемся в неведомое, тянемся к прекрасному или отворачиваемся от ужасного? Все эти вопросы, наверное, занимают каждого человека с детства в большей или меньшей степени. Британский философ Ричард Ферт-Годбехер — конечно, не первый, кто решил понять причины эмоциональных переживаний. Насколько ему это удалось, выясняла критик Лидия Маслова специально для «Известий».
Ричард Ферт-Годбехер
«Эмоции: великолепная история человечества»
Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — пер. с англ. О. Быковой. — 320 с.
Самое загадочное в русском переводе книги об эмоциях, написанной доктором философии Ричардом Фертом-Годбехером, — это лестный эпитет «великолепная» на обложке. В оригинале исследование человеческих представлений об эмоциональных переживаниях (начиная с Платона и заканчивая футурологическими фантазиями о распознающих эмоции компьютерах) называется A Human History of Emotion: How the Way We Feel Built the World We Know («Человеческая история эмоций: как то, как мы чувствуем, построило мир, который мы знаем»). Это название отражает одну из главных идей, прослеживающихся в книге: всё, что люди, как им кажется, знают об окружающем мире, обычно эмоционально окрашено и зачастую эмоциональное восприятие этого мира предшествует рациональному анализу. Поэтому и ход исторического развития управляется далеко не разумом, который может только постфактум оправдать решения, принятые в порыве страсти: «На протяжении истории те или иные сильные эмоции выступали в качестве движущей силы перемен. Нередко желание, отвращение, любовь, страх или гнев охватывали целые культуры, толкая людей на поступки, которые меняли всё».
Философ Ричард Ферт-Годбехер
В сущности, и наши издатели, считающие возможным охарактеризовать историю человечества как «великолепную», выражают не столько мысль или наблюдение, сколько эмоцию — восхищения (другой вопрос, насколько оно оправданно). В историческом экскурсе Ферта-Годбехера речь о восхищении заходит где-то на середине, в восьмой главе «Появление эмоций», главным героем которой является Рене Декарт, которому мы, собственно, и обязаны возникновением термина «эмоции». «Для Декарта основополагающей страстью, из которой проистекают все остальные, было восхищение, — пишет британский философ, поясняя, что это совсем не то восхищение, которое заставляет современных людей разбрасываться словечками «великолепный», «превосходный» и «гениальный». — Французское восхищение образца 1649 года означало что-то вроде признания, что что-либо существует, и принятия решения о том, как к этому относиться. <...> За восхищением следуют чувства, которые формируют наши суждения: любовь, ненависть, радость, желание и печаль».
В главе о Декарте Ферт-Годбехер, стремящийся к максимальной доходчивости и живости своего повествования, демонстрирует свой фирменный зачин, использующийся во многих главах, когда тот или иной персонаж, перевернувший историю или науку, представляется как бы обычным человеком, живущим по соседству. Декарта автор книги застает на смертном одре: «В 1650 году — чуть более чем за столетие до того, как понятие «эмоция» обрело свое современное значение, — пятидесятитрехлетний француз умирал от пневмонии в холодном и сыром доме на Вестерлонгатан, одной из главных улиц Стокгольма». Не очень повезло и Платону, с которым мы впервые встречаемся в тот печальный день, когда его учитель Сократ был вынужден принять яд. «Примерно за 399 лет до рождения Христа молодой человек чуть старше двадцати лежал в постели, разбитый болезнью, — так начинает Ферт-Годбехер рассказ о «платонических чувствах» и вообще о понимании Платоном устройства человеческой души. — Греки называли эмоции pathē — пате, что можно перевести как «претерпевание» или «страдания». <...> Платон считал пате волнениями души, рябью, вызванной внешними событиями или ощущениями, тем, что выводит нас из равновесия и нарушает покой».
После приболевшего Платона Александр Македонский, каким он рисуется воображению Ферта-Годбехера, держится чуть пободрее: «В 334 году до н.э., спустя примерно 65 лет после казни Сократа, молодой человек сидел в палатке и читал важное письмо». На примере находчивого полководца, который хорошо усвоил уроки Аристотеля с его риторикой и раззадорил своих солдат наглым письмом от персидского царя Дария, автор книги демонстрирует манипулятивную функцию эмоций в человеческой истории и прежде всего в формировании крупнейших мировых религий. «Именно эмоции, а не действия способствовали возникновению и доктринальному развитию одной из крупнейших мировых религий», — пишет британский философ о буддизме, но это применимо и к идеологической базе христианства, которую заложил апостол Павел, когда «адаптировал иудейские представления о чувствах для римского менталитета».
Иудеи в интерпретации Ферта-Годбехера сами что-то чувствовать не слишком спешили, ставя свою эмоциональную жизнь в зависимость от Бога: «Вызвать в Яхве один из видов отвращения означало совершить грех и рискнуть благополучием четырех поколений своей семьи. Десять заповедей составляют лишь часть длинного списка вещей, вызывающих у Бога омерзение». Тот факт, что Яхве пребывал преимущественно в состоянии отвращения к народу своему, объясняется в тот момент, когда Ферт-Годбехер производит маленькое саморазоблачение: «Пришла пора раскрыть карты: моя основная область исследований — отвращение. Я защитил диссертацию об отвращении; я пишу о нем, я о нем думаю».
Об отвращении автор книги думает с несомненной симпатией, находя его полезным чувством в различных отношениях. Во-первых, «отвращение — это явно эволюционировавший защитный механизм, помогающий нам избегать патогенов и ядов», а во-вторых, «эмоция отвращения — некий универсальный моральный ориентир, который есть внутри каждого из нас». Ну и наконец, отвращение богов — самый эффективный регулятор человеческого поведения. В мифологических анекдотах Ферта-Годбехера своенравные боги то обижаются, то гневаются, то впадают в отвращение к людям и главное для человека, желающего преуспеть в этой жизни, — не вызвать у богов негатив.
К тому моменту, когда читатель добирается до тревожной современности (искусственному интеллекту вот-вот поручат практически божественную функцию — выявлять террористов по выражению лица, сканируя очереди в аэропорту), вся история человечества во многом представляется как история унизительного страха и слово «великолепная» применительно к ней окрашивается издевательской иронией. Впрочем, чувство юмора — едва ли не единственное человеческое чувство, которое парадоксальным образом ускользнуло от внимания британского исследователя, несмотря на все его попытки периодически взять непринужденный шуточный тон и развеселить публику наглядными примерами из жизни своей любимой кошки Заззи.
