Войцех Ярузельский умер. Наряду с папой римским Иоанном Павлом II он останется одним из самых заметных поляков в послевоенной истории. Однако для поколения, к которому принадлежу я, он — еще и одно из самых ярких политических впечатлений детства.
Появившись, он сразу обратил на себя внимание, потому что не был похож ни на одного из представителей казенной породы тогдашних вождей — селян, правдами, а больше неправдами выбившихся в люди.
Во-первых, он был человеком другого поколения, младше лет на 15, нежели остоелозившие на тот момент геронтократы. Предшественники Ярузельского мгновенно исчезали из памяти, попадая в бесконечные ряды тех, для кого был специально придуман оборот «и другие официальные лица». Ярузельский возвышался над ними, казался на их фоне почти великаном.
Во-вторых, в самом облике нового руководителя Польши угадывался «наш ответ Пиночету». Темные очки, генеральский статус, фуражка с высокой тульей. Это было неожиданно. Транспаранты на каждом углу возвещали: «Народ и армия едины». Однако со времен Великой Отечественной военные деятели в ту пору имели статус неприкосновенного запаса — применять его боязно и небезопасно.
К примеру, в эпоху «антипартийной группы» Хрущеву понадобилась поддержка Жукова, однако уже очень скоро Жукова обвинили в бонапартизме. Из министров обороны председателем Совмина становился и Булганин, однако и он вскоре был отставлен. Появление фигуры Ярузельского рассматривалось как эксперимент с приглашением военных во власть, в котором были заинтересованы очень многие в Советском Союзе.
В-третьих, то было время, когда самые разные общественные силы, кто с опасением, кто с надеждой, ожидали того, кто будет воплощением «твердой руки». Новый польский лидер будоражил эти надежды. Обращали внимание на то, что он появляется в перчатках. И хотя это было всего лишь частью форменной амуниции, в них незамедлительно угадали символ — твердая рука в белых перчатках. Эта рука никого не запачкает и сама не запачкается.
Соответственно, Ярузельский — это не просто «Сталин сегодня», Ярузельский «даже лучше, чем Сталин». Ведь белые перчатки предполагают не столько минимизацию крови, сколько сокращение круговой поруки в кровопролитии — такой, например, архаики, как доносы.
Чтобы понять все эти умонастроения, не стоит забывать: на закате брежневской эпохи «комфортной политики» общество скучало. Фраза «миру мир» была известна каждому, но именно поэтому превратилась в нечто среднее между общим местом и каждодневной мантрой. Повторяя эту фразу, представители самых разных социальных групп — от фабричного несуна до полудиссидента «с убеждениями» — тщательно оберегали веру в то, что в политике ничего не делается без решимости. А, как известно, где решимость — там и жертвы.
В момент своего возникновения советская власть сделала собственным политическим ноу-хау поддержание бесконечного учредительного состояния и причитающихся к нему чрезвычайных мер. Однако, начиная с введения Сталиным в Конституции 1936 года элементов представительской демократии, чрезвычайщина стала не столько осознанной и официальной стратегией власти, сколько тщательно оберегаемой в головах советских граждан бессознательной установкой. Она заменяла им волю, а в каком-то смысле и совесть (питая то, что в 1988 году Нина Андреева обозначила словом «принципы»).
К началу восьмидесятых годов XX века, с которыми связано то, что получило название «событий в Польше», представления о власти как системе чрезвычайных действий оказалось окончательно вытесненным в бессознательное, что превращало носителей этих представлений в миниатюрных деспотов, распространявших свое влияние главным образом на семьи и трудовые коллективы.
Каждый миниатюрный деспот возрадовался появлению Ярузельского, ибо увидел в нем проекцию самого себя. Подобно герою Салтыкова-Щедрина, деспоты ожидали кровопролитий, но показных, назидательных и, главное, таких, чтобы они не коснулись их самих. Кровь, проливаемая воинским контингентом наших ребят в Афганистане, не вписывалась в систему ожиданий, коробила и пугала. А вот генерал, призванный навести порядок в Польше, вполне устраивал.
Ситуация, которая сложилась в Польше к началу 1980-х, была патом для всего наследия «диктатуры пролетариата», которое сохранялось в рамках советского проекта, несмотря на то что, как быстро понял уже Ленин, осуществление этого проекта оказалось немыслимым без эволюции институтов в логике «буржуазного представительства» и «буржуазного политического равенства».
Польские события предполагали революцию пролетариата против системы его диктатуры. Чем больше коммунистические партии превращались в профсоюзы бюрократии, тем выше оказывалась вероятность того, что новой и настоящей партией рабочего класса окажутся профсоюзы, ранее игравшие в политической системе Советского Союза и стран «народной демократии» роль пятого колеса в телеге.
Внутренняя политика СССР уже сталкивалась с подобной угрозой, когда в июне 1962 года произошло восстание рабочих электровозостроительного завода в Новочеркасске. Митингующих людей, выдвинувшихся к центру города с красными знаменами и портретами Ленина, встретили выстрелы. В ответ на стихийное выступление рабочих столь же стихийно проявилась советская модель участия армии в политическом процессе. Позже эта модель была продемонстрирована и во времена Пражской весны. В Польше этот вариант был невозможен.
Многие считают, что причина — в польской «Солидарности». Она, мол, была организованной силой, а любой протест с ее стороны был хорошо подготовленной и вовремя вызываемой лавиной. Это правда, но не вся правда. Не менее важным фактором выступало и то, что польская армия рассматривалась как элемент гражданского общества, а не «по-советски» — как сила для сдерживания его извне. Участие польской армии в событиях было продуманным столкновением двух общественных сил, а не спонтанной стычкой восставших с карателями. Созданный Ярузельским в ходе событий 1981 года Военный совет национального спасения (ВСНС) был гражданско-политическим, а не военным или военно-политическим институтом.
Это предопределило ход дела и, в частности, легитимность введения военного положения и интернирования деятелей «Солидарности». Есть много оснований считать, что создание ВСНС было не вынужденной мерой, а результатом многолетней политики Ярузельского на посту министра обороны. Возможность занять этот пост появилась у него после того, как он принял непосредственное участие в действиях контингента стран Варшавского договора в 1968 году в Праге. Подобный опыт вряд ли сделал его тайным пацифистом, но, безусловно, дал возможность оценить недостаточность роли армии в качестве орудия агрессивной, бездумной и при этом бесправной в политике силы.
Армия начинает и выигрывает, когда становится думающей силой, которая отдает себе отчет о своих интересах и правах в политике. Такой же силой делал Кароль Войтыла, будущий папа римский Иоанн Павел II, католичество. Войтыла и Ярузельский были политическими альтер эго. Они вернули на политическую авансцену двух важнейших коллективных субъектов консервативной политики — армию и Церковь.
Метод Ярузельского состоял не в том, чтобы чрезвычайными методами справляться с чрезвычайными ситуациями. При таком образе действия чрезвычайные ситуации неотличимы от мер, которые против них применяются. Фактически эти меры консервируют чрезвычайные ситуации. Метод Ярузельского состоял в том, чтобы сделать применение чрезвычайных мер превентивным, минимизировать или совсем исключить возможную кровь. По-сути, эпоха, которой Ярузельский дал свое имя, стала эпохой по-настоящему ненасильственной политики.
Политик из военных только символизирует жесткую власть. Выдвижение на авансцену такого символа оказывается в действительности примером действия «мягкой силы».
Практически никто в СССР не разглядел в методе польского политика то, что могло бы стать единственным способом спасения советского мира. В послевоенные времена прославленный советский маршал Рокоссовский стал маршалом Польши. Если бы в порядке ответа произошла чудесная рокировка и Ярузельский оказался бы на месте Горбачева, советский мир узнал бы своего де Голля. И тогда, даже распростившись с коммунистическими иллюзиями, этот мир сохранился бы и сегодня.
