Ростропович освобожденный
Вместе с итогами юбилейного фестиваля самое время подвести и черту под всей пятилеткой. Во-первых, форум в честь Ростроповича стал наиболее интересным фестивалем Москвы по соотношению участников и программ (в том числе потому, что его главный конкурент — Московский Пасхальный — сжался вокруг своего лидера Валерия Гергиева, став монотеистическим).
Во-вторых, он перетянул — или взвалил — на себя функции Фестиваля симфонических оркестров мира, почившего в прошлом году. Произошло это как-то постепенно и без объявления войны, но сейчас Ольга Ростропович привозит в Москву 4–5 коллективов, в основном первого класса — а именно с этой целью и создавался приснопамятный фестиваль оркестров.
Впрочем, в выборе коллективов старшая дочь Ростроповича субъективна: она опирается на коллективы с туманного Альбиона, который первым приютил Мстислава Леопольдовича после отъезда из СССР.
По краям программы Пятого фестиваля были разведены лондонский оркестр «Филармония» и Лондонский филармонический оркестр — видимо, чтобы их не перепутали. Первый, ведомый главным дирижером Эса-Пекка Салоненом, показал себя более выгодно. В первом концерте он прочертил знак подобия между «Героической» симфонией Бетховена и Пятой Сибелиуса. Обе упругие, ми-бемоль-мажорные, со сверкающей броней из медных духовых инструментов, обе приводящие к триумфу.
Именно таков наиболее выигрышный репертуар Салонена и «Филармонии», одного из самых технически безупречных оркестров планеты. Менее силен лондонский коллектив в выстраивании крупных форм и цельных симфонических концепций. Это было слышно в Четвертой симфонии Шостаковича, сыгранной на следующий день: грандиозная партитура была озвучена почти безупречно и с множеством захватывающих деталей, но распалась на отдельные сияющие куски.
В паре с великой симфонией была дана незаконченная опера «Оранго» Шостаковича, рассказывающая про плачевный результат скрещивания человека с обезьяной — своего рода вариант «Собачьего сердца». Мировая премьера оперы прошла в далеком и чуждом Лос-Анджелесе в 2011 году, поэтому нынешнее московское исполнение было в первую очередь событием общественным. Замечательная музыка «Оранго» не прибавила чего-то кардинально нового к облику молодого Шостаковича: мы услышали еще 40 минут его острой и пронзительной буффонады. Затмить ее Четвертой симфонией было решением не очень вежливым по отношению к «Оранго», но разумным.
На третий день сцену Большого зала консерватории занял Российский национальный оркестр. Контраст с «Филармонией» в уровне ансамблевой игры, увы, был разительным. Но шли на этот концерт не ради оркестра, а ради соло Михаила Плетнева. Худрук РНО сыграл, слегка дирижируя, 24-й концерт Моцарта — еще тише и ровнее, чем на собственном диске, как потустороннюю музыку, которую малейшее вмешательство реальности может только испортить.
Совсем не боялась грубой реальности болгарская пианистка Пламена Мангова, солировавшая в следующий вечер. Легко покорив аудиторию Большого зала своими исключительными внешними данными, она играла крупным помолом, а во второй части концерта Равеля по-крупному забыла текст. Строгий и мудрый дирижер Филармонического оркестра Франции Мюнг-Вун Чунг сосредоточенно ждал, пока Пламена вынырнет из омута, готовясь спасать ситуацию в случае ее окончательного потопления. Мангова же решила отшлифовать успех тремя бисами.
На смену французскому радио пришло штутгартское, впервые посетившее Москву, как и главный дирижер оркестра Стефан Денев; затем слово — в переносном смысле — перешло к Лондонскому филармоническому оркестру, а в прямом — к его главе Владимиру Юровскому.
С речью Юровского, предварявшей исполнение «Военного реквиема» Бриттена, фестиваль впервые нащупал еще одну нить, ведущую к Ростроповичу, — линию гражданскую, диссидентскую. Обладающий даром публичного слова Юровский превзошел сам себя — по крайней мере, в откровенности.
Сначала он говорил о бредовости войны как явления, о невозможности чем-либо оправдать массовое убийство. Затем напомнил про нетрадиционную сексуальную ориентацию авторов «Реквиема» и рассказал про одного из адресатов посвящения партитуры, который покончил с собой на волне преследований гомосексуалистов в Англии. Перед тем как уйти за сцену и снова появиться уже в амплуа безмолвного дирижера, Юровский объявил, что все артисты посвящают сегодняшний концерт невинно погибшим и продолжающим гибнуть людям.
Его слова прозвучали весомо, поскольку на сцене собрались, пожалуй, лучшие исполнители «Военного реквиема» в мире. Уж точно это относится к совершенному дуэту баритона Маттиаса Гёрне и тенора Йена Бостриджа. Но и Александрина Пендачанска (голос которой напоминал о тембре Галины Вишневской), и английский оркестр, и русский хор, составленный из артистов юрловской капеллы и гнесинского колледжа, кажется, прониклись величием момента.
По настоянию Ольги Ростропович в названии фестиваля Ростроповича нет слова «имени» или «памяти», хотя с земным путем Мстислава Леопольдовича форум разминулся на три года. Но ощущение «живого Ростроповича», усилившееся после «Военного реквиема», — в данном случае не просто красивые слова.
Дело не только и не столько в семейственности, сколько в музыкальном тонусе фестиваля. Ольга Ростропович никогда не пыталась сделать его виолончельной Меккой, хотя это было бы так логично. Она сразу приучала воспринимать Ростроповича как симфоническую фигуру, понимая, что там — в оркестре, в часовых и полуторачасовых партитурах — заключено самое большое в музыке, самое планетарное, самое ростроповическое. И именно в этом парадоксальном решении — освободить Ростроповича от виолончели — состоит самая меткая, бьющая в точку идея фестиваля.
