Женовачи прочитали «Записки покойника»
У незаконченного романа Михаила Булгакова, где он описал свои драматические отношения с Московским художественным театром, как известно, два названия: «Театральный роман» и «Записки покойника». Сергей Женовач для своей инсценировки в Студии театрального искусства (СТИ) выбрал второе. И это, как говорится, многое объясняет.
Обычно постановщики делают акцент на второй половине романа, где начинающий литератор Максудов приносит в Независимый театр свою пьесу «Черный снег», под которой подразумеваются, конечно, «Дни Турбиных». Это наиболее выигрышные и яркие главы, где Булгаков с убийственной иронией описывает закулисные нравы, сложную театральную иерархию, постоянную актерскую ревность, соперничество, интриги и необъяснимые с житейской точки зрения поступки.
Именно они казались самыми удачными и в последнем спектакле Петра Фоменко — мастер и его ученики признавались в любви и одновременно посмеивались над священным чудовищем под названием «театр», угадывая в героях романа не только исторических прототипов из МХТ, но и самих себя.
Но для Женовача театральный карнавал с его наивной радостью узнавания и широкими возможностями для лицедейства не был самоцелью. В спектакле есть отличные, очень смешные эпизоды. Например, тот, где Максудов читает свою пьесу постоянно засыпающему основателю Независимого театра Ивану Васильевичу (то бишь самому Константину Сергеевичу Станиславскому) в прекрасном исполнении старейшины СТИ Сергея Качанова. Или виртуозное кабинетное камлание единой в трех лицах секретарши Поликсены Васильевны Торопецкой. Или бесконечные репетиции одной и той же сцены, звучащей с каждым разом все хуже и фальшивее.
Но все эти милые радости — лишь обрамление главной темы, темы художника и его демонов. Собственно, всё действие спектакля разворачивается в комнате главного героя, Максудова, буквально у него на кровати. Художник Александр Боровский соорудил на сцене глухой и узкий писательский кабинет с зеленой лампой и фотографиями, которые вместе с мебелью постепенно уезжают вдаль, за сцену, оставляя в стене зиящущие провалы.
Как во многих последних спектаклях Женовача и Боровского, действие сконцентрировано на авансцене, создавая ощущение тесноты и клаустрофобии, а вся глубина подмостков распахивается лишь в последний момент — в миг перехода в небытие.
Комната Максудова с большим внешним миром сообщается лишь застекленным балконом. Оттуда, да еще из люков в полу, сюда проникают все персонажи — как призраки, так и существующие в реальности. Впрочем, черту между первыми и вторыми провести затруднительно. Иногда кажется, что все они — и старый еврей из революционного Киева, и Елена Тальберг с Лариосиком, присевшие на краешек кровати, и шумная актерская компания, осаждающая автора — лишь плод его расстроенного воображения, поэтому и выглядят все на одно лицо.
Персонажи «Дней Турбиных» не сообщают действию нового вектора. С ними в каморку Максудова не пробирается ужас гражданской войны и хаос распадающегося мира — режиссер сосредоточен на душевных терзаниях молодого писателя, которого играет недавно принятый в труппу Иван Янковский. Но продолжателю славной актерской династии пока не хватает опыта, силы и глубины, чтобы вывезти на себе весь спектакль, стать его «солью».
Действие обрамляют две попытки самоубийства. И если первая выглядит явно позерской — с белой свежей рубашкой и выкуренной напоследок сигареткой, то в успехе второй мы по идее не должны сомневаться. Но финальный монолог тут звучит смазанно, невнятно. Да и выстрела мы не услышим — ведь «Иван Васильевич не любит пальбы на сцене». Так что вся труппа в едином этюдном порыве картинно закалывается.
Да, театр искажает и опошляет любое действие, любую мысль. Кровь тут превращается в клюквенный сок, а трагедия норовит обернуться вампукой. И если Максудов в финале романа разочаровался в знаменитой системе Ивана Васильевича (читай — в системе Станиславского), то герой спектакля, похоже, разуверился в сценическом искусстве как таковом.
И если «Театральный роман» — зеркало, где каждый театр видит свое отражение, то в случае со Студией театрального искусства в нем явно заметны черты возрастного кризиса. В следующем году театр будет отмечать десятилетие, и из студийных экзерсисов ученики Женовача давно уже выросли. Но к новому качеству пока не пришли.
