Ричард Форд написал роман об ограблении и его последствиях
Американца Ричарда Форда у нас переводили крайне мало — известны прежде всего его рассказы. Тем не менее Форд — мастер большой формы. Он и прославился-то благодаря роману «Спортивный журналист», первому из трилогии о писателе-неудачнике Фрэнке Баскомбе, отчасти автобиографическому.
Второй роман, «День независимости», принес Форду Пулитцеровскую премию и вывел автора из разряда неудачников. «Канада» — его седьмой роман и первый, вышедший по-русски. И это хорошо: знакомство со значительным писателем стоит начинать с его вершинных работ, и «Канада», безусловно, именно такова.
«Сначала я расскажу вам об ограблении, совершенном нашими родителями. Потом об убийствах, которые произошли позже. Ограбление важнее, потому что это оно направило наши жизни, мою и сестрину, по пути, которым обе последовали».
Так начинается эта массивная, почти что эпическая книга. Речь в ней идет от имени Делла Парсонса, пожилого преподавателя, а в пору, когда происходит действие романа, — 15-летнего подростка. Он рассказывает — неспешно, спокойно, почти что отстраненно — о событиях, которые навсегда изменили жизнь его семьи: отца, отставного военного летчика, матери, еврейки из интеллигентной семьи, его самого и его сестры-близняшки Бернер. О событиях достаточно необычных и в то же время банальных.
Отец семейства, так и не смогший укорениться в гражданской жизни, привыкший во всем полагаться на удачу и правительство, запутывается в собственных махинациях — и не видит иного выхода, кроме ограбления банка. Удивительно, но и мать, которая считала свой выбор неудачным и мечтала уйти от мужа, ввязывается в эту авантюру на правах полноправного участника.
Дилетантизм, ряд неосторожностей — и вот то, что казалось плевым делом, становится поворотным пунктом, точкой бифуркации, после которой уже ничего не будет прежним. Родители попадают в тюрьму, а дети оказываются предоставленными сами себе.
Здесь, конечно, удивительна интонация рассказчика. С одной стороны, он, пожилой уже человек, пытается быть максимально точным во всех деталях (от марок автомобилей до элементов одежды). С другой — в его голосе звучит до сих пор не преодоленное ошеломление произошедшим много лет назад.
Все, что происходит после, — расставание близнецов, путешествие в незнакомую и непонятную Канаду, общение со странными личностями, невольное соучастие в преступлениях и медленное приближение к тому, что худо-бедно может считаться нормальной жизнью, — оказывается всего лишь осмыслением и преодолением странного лета 1960 года, когда случилось то, что случилось.
Вторая часть может показаться — да и оказаться — просто-напросто другим романом. Но нет, это всё тот же Форд — просто ему необходимо такое вот композиционное деление.
«Думаю, из-за сделанного нашими родителями страшного выбора я в равной мере и не верю в нормальную жизнь, и жажду ее», — говорит Делл Парсонс.
Вообще, если говорить о критериях нормы, то стоит обращаться прежде всего к детям — именно они обладают если не пониманием, то удивительно тонким чувством того, что такое норма.
Потому что им она нужнее всего. Взрослые в этом отношении — даже связанные сотнями условностей — куда более готовы двигать эту норму в ту или иную сторону. И Ричард Форд это прекрасно понимает; собственно говоря, «Канада» — это и есть роман о норме и ее невозможности, о том, как легко ломается действительность и как трудно, почти нереально, а в конечном счете даже и не нужно ее восстанавливать.
А еще — об одиночестве как сути американской жизни, какой ее видит Форд. Именно об этом не хороший и не плохой, но очень важный финал «Канады», в котором звучит ключевая для этой книги фраза: «Мы все стараемся. Ты стараешься. Я стараюсь. Все. Что нам еще остается?»
