Петер Энглунд: «Что бы мы ни делали, нас всё равно будут критиковать»

30 мая Шведская академия утвердит список из пяти претендентов на Нобелевскую премию. Только одно из этих имен будет объявлено в октябре. В обстановке полной секретности постоянный секретарь академии, известный историк Петер Энглунд, всё же согласился ответить на вопросы «Известий».

— Шведская академия держит подробности выбора лауреата в тайне, однако можете ли вы рассказать, как проходят обсуждения? И можете ли намекнуть, каковы шансы российских авторов?

— Мы никогда не комментируем списки кандидатов, каких претендентов обсуждаем, каковы шансы определенной страны. Все материалы о наших дискуссиях становятся доступны для публики только спустя 50 лет. Так что, если это будет возможно, пожалуйста, позвоните мне лет через 50, я вам всё расскажу.  

— Но нам по крайней мере известно, что несколько академиков знают русский язык, это ведь не случайно?    

— Да, например, мой предшественник на посту секретаря академии, Хорас Энгдал владеет русским. Мне кажется, у нас есть довольно полная картина того, что происходит с литературой в России.

— Ваша книга, посвященная Полтавской битве, несколько раз переиздавалась в России. Русская тема по-прежнему важна?

— Моя последняя книга, 2008 года, «Восторг и боль сражения. Первая мировая в 211 эпизодах», тоже недавно была переведена на русский. К сожалению, если ты секретарь Шведской академии, у тебя не остается времени для написания книг. Это работа на полный рабочий день.

— Вы заявили, что расширяете список университетов, которые могут выдвигать своих кандидатов. Увеличивается ли количество российских университетов?

— Не могу назвать точные цифры. Но если вы — профессор русской литературы, у вас есть право выдвинуть своего кандидата на Нобелевскую премию. Мы делаем рассылку, но приглашение не обязательно.  

— Когда вы выбираете лауреатов, учитываете ли ситуацию в той или иной стране? Условно говоря, в Великобритании лучше обстоят дела с литературой, с просвещением, чем где-нибудь в Гондурасе. Тогда, может, лучше поощрить тех, кому труднее?

— Нельзя сказать, чтобы мы принимали этот критерий к рассмотрению. Невозможно представить, чтобы мы дали премию писателю только потому, что в его стране не так хорошо обстоят дела с литературой. Все страны разные, критериев множество. Премия всегда присуждается отдельным авторам: за выдающиеся литературные достижения, а не за общественную роль.  

— Обсуждаете ли вы общую литературную ситуацию: к примеру, становится ли достойных Нобелевки авторов больше или меньше?

— Уже 100 лет у нас одна и та же процедура обсуждений — и это работает. Сначала мы получаем номинации со всего мира, из них формируем список претендентов. Этот список всегда подвижен. Некоторые имена рассматриваются годами, потом выпадают. Есть и авторы, которые вновь оказываются в списке, если они написали что-то выдающееся. Сейчас мы как раз готовимся выбрать пять имен.

— Вы выбираете представителей «высокой словесности». Нобелевскую премию не может получить условный Коэльо. Хотя Коэльо остается более популярным автором, чем лауреат 2003 года Кутзее. Но вы всё равно держите планку?

— Всегда были авторы, задачей которых было развлекать. В этом ничего плохого. Но наша премия — не для такой литературы. Мы награждаем за выдающиеся достижения, а не за «выдающиеся развлечения».

— Не держите ли на всякий случай черного списка для таких сочинителей, как Дэн Браун?

— Нет, такого списка у нас нет. Если у тебя много читателей, это не аргумент против тебя. Но и не за тебя. Мы не принимаем в расчет, сколько у писателя читателей. Умение развлекать большое количество читателей для нас не важно.

— Последний выбор — китаец Мо Янь — стал скандальным. Вас обвинили в том, что вы поощрили, скажем так, не писателя-диссидента. Как академия отреагировала на критику?

— Напомню, что наша премия — литературная. Политические расклады тут ни при чем. Раньше нас часто обвиняли в том, что мы якобы выбираем «по политическим причинам». И вот мы дали премию Мо Яню — и реакция была противоположной: мол, вы не должны были ему давать премию, именно из-за политики. Что бы мы ни делали, нас всё равно будут критиковать.

В истории премии уже были такие случаи, когда достойнейших писателей не награждали, опасаясь того, что это будет неверно интерпретировано. Например, не получил премию один из моих любимейших авторов, Хорхе Луис Борхес. У академии были сомнения из-за его связей с  аргентинской военной хунтой. Мне кажется, это было неправильно.

— А другие примеры влияния политики — например, выбор Александра Солженицына?

— Да, тогда Академии пришлось сопротивляться давлению. Солженицын был награжден за вклад в литературу. Тогда в Швеции была целая дискуссия об этом.

— А случай Набокова?

— Конечно, его номинировали, но я не знаю, почему он не получил. Вообще, у нас есть такой условный временной критерий — только через 20–30 лет можно оценить, был ли наш выбор верным. И у нас случаются и будут случаться ошибки.

— Продолжим разбор скандалов: еще один член Шведской академии, Горан Малмквист, собирался публиковать свои переводы книг Мо Яня. Как вы ответили на обвинения в том, что он продвигал «своего» автора?

— Профессор Малмквист сделал эти переводы по заказу Академии. Нам повезло, что он мог также оценить и другие переводы. В этом сложность: некоторых авторов мы знаем только в переводе, причем иногда — и в переводе с перевода. А он как раз переводил с китайского, это была гарантия качества. Один из наших критериев: если чьи-то работы невозможно перевести, тогда нельзя сказать, что эти произведения — часть мировой культуры.

— А не оказывают ли давление издательства? Подобные проблемы были у французских литературных премий.

— Многие издательства хотели бы оказать на нас давление, но у них нет таких рычагов. Это как раз положительный момент для премии — мы абсолютно независимы. Мы не пользуемся ничьими средствами, ни государства, ни фондов. Мы свободны от всех мнений, прислушиваемся только к своей совести.

— Академию критиковали за европоцентризм. Сейчас что-то изменилось? А Россия, кстати, для вас — часть Европы?

— Да, Россию мы рассматриваем как часть Европы. На самом деле европоцентризм нашей премии — это не обвинения, это факт. Достаточно посмотреть, сколько у нас лауреатов из Европы. Это не специально, сейчас мы стараемся измениться. Но это не делается в одночасье.