«Я был зациклен на себе, теперь хочу научиться работать с другими»

В параллельной программе «Кино XXI» Римского кинофестиваля, открывающегося в Риме 9 ноября, покажут фильм режиссера Ивана Вырыпаева «Танец Дели». Накануне показа с режиссером встретилась корреспондент «Известий» Екатерина Силаева.

— Иван, всех интригует название. Что такое «Танец Дели»?

— Главная героиня фильма — танцовщица. Она придумала танец, который называется «Дели». В фильме нет больше ничего восточного. Действие происходит в Москве, в городской больнице. И герои его не индусы, никакой эзотерики в фильме вообще нет. Танец раскрывает людей, меняет их. Вокруг него — история взаимоотношений героини с мужчиной, с матерью и много всяких вопросов. Тема смерти в этом фильме играет важную роль. А этот танец — предложение, вариант того, как еще может человек существовать. Танец Дели — это такая смелость, что ли, такая настоящая отвага. Она — в том, чтобы набраться смелости и посмотреть на этот мир, чтобы не закрываться от него. 

— Есть мнение, что русского человека связывают особые отношения со смертью.

— У нашего общества отношение к смерти такое — мы не хотим ее знать. Мы боимся смерти, мы не хотим ее видеть. Фильм «Танец Дели», он об этом, о том, как нужно уметь строить отношения со смертью. Это между тем и есть культура человека. Как мы относимся к смерти, так мы и живем. Смерть — это друг наш, это наш учитель. В фильме есть монолог, медсестра говорит — я поняла, что мы все умрем, вот если бы люди поняли, что они умрут, они по-другому бы начали жить.

— А как бы мы начали жить?

— Вы прямо сейчас из фильма сказали фразу! Героиню так и спрашивают — а что значит по-другому? Понимаете, вот если я думаю о своей смерти. Ведь всякое может быть. Может крыша обвалиться, может инфаркт случиться, а еще я каждый день езжу на машине. Что тогда останется? Что я сделал сегодня? Вот если бы я вам нахамил сейчас, представьте — с этим я умру. А так — мы вроде приятно поговорили. Или, например, — я знаю, у меня есть невыполненные обязательства перед детьми. Нужно так жить, будто ты вот сейчас умрешь, с вопросом — что останется после меня, если это случится прямо сейчас? У меня с трудом получается, но я пытаюсь.

— В масштабах вечности, наверное, предстоящая фестивальная гонка кажется просто суетой?

— Когда попадаешь в этот фестивальный ритм, мне кажется, любой человек волей-неволей оказывается на этой волне — ожидание, волнение. Фестиваль сам по себе, как организация, меня не очень интересует. Мне интересно снимать кино для зрителя, чтобы его показывали в кинотеатрах. Я снимаю фильм для того, чтобы иметь возможность поговорить с аудиторией, не интересуюсь киноязыком и не стремлюсь поразить кого-то какой-то формой. Я придумываю такую форму, которая, как мне кажется, доступна зрителю. Фестивальная публика ведь очень своеобразная, и делать фильм с расчетом только на нее мне было бы совершенно неинтересно. А с другой стороны, фестиваль — всегда возможность почувствовать себя на каком-то уровне. Там же такие фамилии — я думаю, ну, куда мне с ними рядом стоять! На этом фоне наверняка окажутся видны все ее минусы и несостоятельность — я ведь не такой мастер, как они. 

— Вы не кокетничаете, когда говорите, что вы «не мастер»?

— Если вы меня подозреваете в кокетстве, тогда я вот что скажу: я мало кого считаю мастерами. Для меня мастер — это человек, который подчинил себе свои эмоции, и всё, что бы он ни делал, — это творчество. К тому же я способен трезво оценивать свое кино. Для меня кинематограф — это только одно место в мире, это Америка. К сожалению, как зритель я воспринимаю только американский кинематограф. Я же не могу свою картину поставить в ряд с картинами Тарантино, Ридли Скотта, я могу увидеть — где я и где они.

— Но у вас ведь нет цели соперничать с Тарантино?

— Нет, потому что у меня есть свой зритель. Много людей смотрят мои фильмы, я это тоже знаю. Мы сделали «Кислород», и куда бы я ни приехал, в какой бы город СНГ, каждый молодой человек, который интересуется хоть чем-то, видел этот фильм. Конечно, он был скачан на торрентах и ничего не принес в прокате. И с одной стороны, жалко мне продюсеров — такие деньги потрачены. С другой — значит, это кому-то нужно.

— Вы сейчас много времени проводите в Европе. Там зритель отличается от нашего?

— Европейский зритель приходит и смотрит с уважением на то, что сделал другой человек. Ему может нравиться или не нравиться, но он не потребительски к этому относится. Режиссер снял фильм, высказался — и они идут в кино, чтобы посмотреть, понять. Наша аудитория начинает свистеть, топать ногами, требовать, уходить. Зритель требует, чтоб ему было не скучно. И наши кинематографисты требуют. Вы посмотрите, как пожилые кинематографисты ругают молодых. Я никогда не слышал, чтобы Вайда или Занусси говорил что-нибудь плохое про польских молодых режиссеров. Это не принято. Хотя фильмы польские молодые кинематографисты снимают тоже разные. Но они все — коллеги. Если Борис Хлебников или Василий Сигарев сделал фильм, нравятся они вам или нет — это люди, живущие в это время, в эту эпоху, это наши современники. Пойдите и посмотрите, что они хотели сказать. Точно так же я отношусь к фильмам Никиты Михалкова. Я категорически не понимаю два последних его фильма, я вообще не могу это смотреть. Но я все равно считаю — это человек, когда-то мой любимый режиссер, который так видит действительность, и по нему вижу состояние нашей культуры. Умение позволять другому человеку думать иначе, быть — сложно, но это элемент очень высокой духовной культуры.

— Вы вскоре возглавите театр «Практика», а режиссер и худрук — всё же очень разные профессии. Не пугает ответственность?

— Пугает, но это осознанный шаг. Мне много раз предлагали возглавить театры, но я не соглашался, потому что это ответственность. Но «Практика» — это мой родной театр. У меня особенно и выбора нет. Надо продолжать работать, а Эдуард (Бояков. — «Известия»), который создал этот театр, сейчас отходит в сторону. У него какие-то другие духовные этапы, а я его дело должен подхватить. И еще у меня есть свой интерес — конечно же, я хочу научиться работать с другими, потому что я все время был зациклен на своем творчестве. Я пьесы чужие даже не читал. Я очень много взял у этого театра, у «Новой драмы». Кажется, надо когда-то и отдать.