Мне приснился сон. Как будто бы в некой редакции проходит планерка и меня на ней отчитывают — я вовремя не сдал полосу «Наши скворечники». Там, на полосе, должны быть фотографии лучших скворечников, карта миграции скворцов, интервью с изготовителем скворечников, некие рекомендации по их устройству и обслуживанию, авторская колонка телеведущего Николая Дроздова. И вот я, значит, задержал такую полосу. Целый срез московской жизни из-за меня не узнают читатели. И штрафы мне за это полагаются недетские.
Проснулся — радостный, как младшеклассник в первый день каникул. Штрафы штрафами, но — о, счастье! — теперь в современных СМИ имеют право на существование такие полосы! Наконец-то! Дождались!
Нет, это был всего лишь сон. Реальность иная. Футбол, саммит G8, формирование правительства, отставки губернаторов, и главное — гуляющая (она же бегающая) оппозиция.
То, что городок интеллигентной молодежи, перемещающийся по воле властей по московскому центру, в своем современном виде имеет очень отдаленное отношение к реальной политической жизни страны, кажется, уже ни для кого не секрет. Это не митинги на проспекте Сахарова и Болотной площади. Тем не менее мы видим выдающийся парадокс. Жизнь нескольких сотен пусть и вполне симпатичных сограждан оказалась вдруг в центре внимания 140 млн жителей России.
Удалось ли им поесть печенья? Сколько прячется в ближайших переулках полицейской техники? Сколько человек забрали? Куда отвезли? Когда освободили? Что говорят окрестные жильцы? Куда планируют бежать, когда и здесь разгонят?
Притом что само название «ОккупайАбай» — довольно неудачное. В русской языковой традиции слово «оккупация» имеет вполне определенное значение и — во всяком случае у людей моего и близких к моему поколений — ассоциируется в первую очередь с советскими территориями, оккупированными в Великую Отечественную. Но и это по большому счету ерунда. Не редкость, когда имя собственное начинает жить отдельной жизнью, безотносительной к словам, его образовавшим. Так, например, при упоминании наркома Луначарского не представляются нам ни луна, ни чары. Но «оккупайабаю» до такого далеко.
Да, эти люди рискуют. Да, в какой-то степени они герои. Можно по-разному относиться к их представлениям о лучшем мире, их способам улучшения оного. Можно их за это и превозносить, и презирать — в зависимости от собственных представлений о мироустройстве. В любом случае — в отличие от большинства обывателей — они могут ответить словами МакМерфи из фильма «Пролетая над гнездом кукушки»: «Но я хотя бы попробовал это сделать, черт побери!».
Это одна часть явления. Другая же состоит в том, что каждый обычный участковый врач совершает гораздо более рискованный и самоотверженный подвиг. Он десятки раз за смену склоняет свое лицо над людьми, каждый из которых может оказаться носителем коварной и даже смертельной заразы. Можно было бы публиковать дневник его перемещений — зашел в одну квартиру, вроде бы не заразился, пошел в следующую. Но ведь не публикуют. Хотя по идее этот врач должен быть интереснее читателю, нежели студенты, играющие на гитарах у подножия сталинской высотки. Он с этим врачом как минимум почаще сталкивается. И со скворцами — тоже.
В чем причина парадокса? Странность читательских предпочтений, следовать которым вынуждены СМИ? Или, наоборот, представления журналистов и журналистских начальников о том, какие темы по-настоящему остры? Вероятно, и то и другое. Притом вошедшее друг с другом в некий резонанс — чем больше пишут о событиях броских, драйвовых, но не имеющих прямого отношения к повседневной обывателя, тем больше об этом читают, в ответ, ясное дело, стараются больше писать, и т.д. Как в знаменитой истории про роту солдат, которая, чеканя шаг, разрушила Египетский мост в Петербурге.
И потребители, и производители журналистского контента, что называется, вошли во вкус и о других системах предпочтений в принципе не помышляют.
Философ Василий Васильевич Розанов по этому (или приблизительно по этому) поводу писал: «С какою бы любовью, от какого бы чистого сердца вы ни написали книгу или статью с положительным содержанием, это лежит мертво, и никто не даст себе труда даже развернуть статью, разрезать брошюру, книгу…
Любят люди пожар. Любят цирк. Охоту. Даже когда кто-нибудь тонет — в сущности, любят смотреть: сбегаются.
Вот в чем дело.
И литература сделалась мне противна».
Противна или не противна — но есть, однако, ощущение, что чересчур сконцентрировавшись на политических и околополитических общественных явлениях, мы себя лишаем множества других вещей. Возможно, и более важных для нас, и, совершенно уж точно, нам более близких.
