Если Божьи мельницы мелют медленно, то человеческие мельницы XXI века (впрочем, к концу XX оно тоже относится) мелют с поразительной скоростью. На входе в измельчительную машину — ключевые слова и понятия, долженствующие вызывать уважительное отношение, а некоторые даже и призванные иметь набатное звучание. «Гражданское общество», «эффективный менеджмент», «правовое государство», «борец за свободу», «правозащитник», «узник совести». На выходе — в лучшем случае мелкодисперсная труха без смысла и значения, в худшем — прямое издевательство, если не ругательство.
Причина столь быстрого уничтожения понятий — в бешенстве печатного станка, описанном еще в «Гисторических материалах» Ф.К. Пруткова. «Славный по своей находчивости сановник, за казною надзирать приставленный и в оной от прежних лет оскудение заметив, особое, однако, к выпуску ассигнационных билетов старание приложил и тем, сказывают по бывшей в то время войне, немалую похвалу себе от тоя земли государя приобрел, непрестанно его обогащением казны удивляя». Если проблемы и возникали, то лишь потому, «что никак довольно отпечатывать не успеваем».
Интенсивность отпечатывания можно видеть на примере недавнего решения «Международной амнистии» (МА) объявить узницами совести дам, кощунствовавших в храме Христа Спасителя. Как изъяснил директор МА по программам Европы и Центральной Азии Д. Далуйсен, «то, что они сделали, — без сомнения, шокирующе и даже оскорбительно, однако они не нанесли материального ущерба... Их послание было вполне законным... Активистки пытались передать законное послание путем искренней и миролюбивой акции протеста. Мы убеждены, что уголовные обвинения в данном случае совершенно неуместны».
То есть по нынешним принципам МА, во-первых, можно объявлять человека узником совести даже на стадии предварительного следствия, до вынесения приговора, во-вторых, если, например при осквернении могилы надгробию не нанесен материальный ущерб, то и такое действие МА сегодня готово считать искренней и миролюбивой акцией протеста. Вопросом о том, кем при этом граждане будут готовы считать самое МА, директоры правозащитной организации не задаются.
Для того чтобы оценить эволюцию, достаточно выстроить линию по двум точкам. К числу первых узников совести, официально так поименованных МА, относятся пражский архиепископ Беран, проведший в тюрьме 14 лет за проповедь, осуждающую коммунизм, и униатский священник, будущий кардинал Слипый, проведший в лагере 18 лет. На промежуточной точке видим горьковскую ссылку А.Д. Сахарова, продолжавшуюся без малого 7 лет, и 9 лет, отбытые сионистом А.Б. Щаранским (общий срок приговора — 13 лет). В финальной точке видим киберактивиста А.А. Навального, поведшего своих приверженцев на прорыв полицейского оцепления и получившего 15 суток административного ареста, а также участниц акции в храме Христа Спасителя, оказавшихся в СИЗО. Их также объявили узниками совести. Девальвация довольно сильная.
Это при том, что самый смысл понятия исторически восходит к гонимым ветхозаветным пророкам и христианским мученикам. В более узком смысле — к исповедникам, то есть людям, претерпевшим гонения за мирное исповедание своей веры. Сюда же мы должны отнести христиан, мусульман, иудеев, лам и шаманов, претерпевших гонения при советской власти, хотя, конечно, число узников не ограничивалось верующими. Туда же попадали в СССР и мирные инакомыслящие социалисты (или даже вовсе не социалисты). Коммунист А. Грамши, умерший в фашистской тюрьме, и публицист К. фон Осецки, попавший в нацистский концлагерь, тоже суть таковые узники.
Сегодня это понятие девальвировано до уровня прорыва и хулиганства. Очевидно, в расчете на то, что сколько ни печатай исповеднические венцы, степень почтения к ним будет та же, что в эпохи запредельной лютости. Но так не бывает. При таком бешенстве печатного станка набатное звучание стремительно утрачивается.
Несколько лет назад в оборот было пущено весьма уродливое, на иной взгляд, выражение «производство смыслов». Дело даже не в том, что толком ничего так и не было произведено и производство превратилось в очередное политтехнологическое камлание. Дело в самой странности разговоров о производстве на фоне методического уничтожения смыслов уже имеющихся. Что-то вроде лужковского украшения Москвы.
Оно, конечно, можно и без уничтоженных слов прожить, но вряд ли слишком долго и слишком счастливо. Общемировое хозяйственное и политическое перенапряжение не сулит в будущем времена мирные, скорее всего, XXI век еще покажет себя во всей красе, как показал некогда век XX. В тяжкие времена сугубо и трегубо потребуются значащие слова, но их уже нет. Перемололи.
