Перейти к основному содержанию
Прямой эфир

Дар Дагера и его последствия

На уникальной выставке «Эпоха дагеротипа. Ранняя фотография в России» в Эрмитаже представлены снимки, сделанные лично изобретателем фотографии
0
Дар Дагера и его последствия
Автопортрет. Алексей Алексеевич Бобринский. 1842, Санкт-Петербург (слева). Портрет М.Б. Перовской. Ателье Сергея Левицкого. Середина 1850-х, Санкт-Петербург (справа)
Озвучить текст
Выделить главное
вкл
выкл

Основ маркетинга Жак Луи Манде Дагер не изучал, но интуитивно поступал правильно. Вскоре после выступления на заседании Парижской Академии 7 января 1839 года, где было рассказано о его совместном с Жозефом Ньепсом открытии, приведшем к рождению фотографии, Дагер сделал набор из трех одинаковых снимков-дагеротипов (вид на Новый мост в Париже и два вида ателье) и разослал их европейским монархам.

Осенью 1839 года дар Дагера выставили в Академии художеств, после чего благополучно заколотили в ящик и отправили в подвалы. Там снимки и пролежали полтора с лишним века, пока их не обнаружили в 2007 году. Сегодня дар Николаю I открывает выставку «Эпоха дагеротипа. Ранняя фотография в России» в Эрмитаже. Здесь представлено 72 снимка из музеев Петербурга и Москвы. Многие из них прежде не были известны не только публике, но и специалистам.

Дары Дагера были царскими. Годы спустя в России виды Москвы, например, делали за 50 рублей — огромная сумма по тем временам. Но увлекающихся было много. Уже в октябре 1839-го полковник Ф.О. Темерин запечатлел Исаакиевский собор, в столицах фотоателье открывались одно за другим, а драматург Нестор Кукольник в начале 1840-х издавал журнал «Дагерротип» (долгое время это слово писалось с двумя «р», традиция изменилась лишь недавно, в Эрмитаже пишут по новым правилам).

Создание дагеротипа было относительно несложным процессом, связанным (если упрощать) с обработкой парами йода медной пластины, покрытой слоем серебра. После экспозиции ее обрабатывали парами ртути. Просто, но дорого, и потому поначалу запечатлеть себя могли прежде всего люди состоятельные. На выставке есть портреты графа Павла Строганова, Марии Каменской, урожденной Толстой, дочери знаменитого медальера и вице-президента Академии художеств, а также деда Блока ботаника Андрея Бекетова.

Портреты оказались любимым жанром нового искусства — хотя съемка и длилась 20–25 минут, что приводило к нервозности неусидчивых клиентов. Вскоре им вышло облегчение — процесс стал занимать менее 30 секунд. На рынке царили немецкие и французские мастера. Доходило до того, что русские фотографы скрывались под импортными фамилиями — так поступал, например, ярославец Алексей Греков, работавший как «Вокерг» и «И. Гутт». Неудивительно, что почти все авторы, чьи имена дошли до наших дней (большинство анонимы) — иностранцы: братья Цвернер, Иосиф Венингер, Трудперт Шнайдер.

Но есть и русские, как Сергей Левицкий (1819–1898). Он много путешествовал, снимал и Наполеона III, и Гоголя (ему принадлежит хрестоматийный снимок, запечатлевший писателя в Риме в окружении русских живописцев). Левицкий придумал камеру с раздвижными мехами, начал ретушировать негатив и одним из первых применил электрический свет при съемках в ателье.

Многие разъезжали с фотогастролями по провинции. Благодаря этому сохранились снимки вышедших на поселение декабристов. В Пикетном зале Зимнего дворца сейчас показывают, например, два портрета отставного штабс-капитана Иосифа Поджио, портреты князя Сергея Волконского и поручика-гренадера Николая Панова (все — из собрания Пушкинского дома). Их сделал в 1845 году в Иркутске Альфред Давиньон.

Снимки послали родным в европейскую часть России, но III Отделение задержало их, а самого фотографа арестовало. Показалось странным, зачем это он снимал государственных и политических преступников. В итоге Давиньона выпустили, а снимки хранились в полицейских архивах, пока их во время революционных погромов 1917 года чудом не спасли сотрудники Пушкинского дома, понимавшие, какими культурными ценностями могут обладать закрома политической полиции.

Из других портретов выделяются изображения Карла Брюллова (красивое античное лицо, хотя сам он, говорят, был невысок ростом, толстопуз и едва ли не комичен, если бы не так знаменит), адвоката и музыкального деятеля Дмитрия Стасова (брат знаменитого критика Владимира Стасова), а также последней любви Тютчева Елены Денисьевой. Ее лицо не назвать красивым, но оно из тех, что запоминаются. В Денисьевой чувствуется и характер, и обаяние, и тот внутренний свет, который одинаково редок во все времена.

Выставка в Эрмитаже продлится до 5 февраля.

Комментарии
Прямой эфир

Загрузка...