«Никогда не буду снимать театр — он и так вокруг нас»
В Центре фотографии им. Братьев Люмьер открылась выставка «Вторжение 68 Прага». Свое авторство Йозеф Коуделка во избежание преследований скрывал 16 лет, подписываясь просто «PP» — «пражский фотограф». С тех пор живой классик фоторепортажа что только не снимал, но в Москву привез именно «Вторжение». Почему — фотограф рассказал «Известиям».
— Какую реакцию вы ожидаете от московского зрителя?
— У меня есть правило — я никогда ничего не ожидаю, а если и ожидаю — то всегда худшее. Но если бы я позволил себе загадать желание, оно было бы таким: чтобы люди, пришедшие на выставку, особенно молодые, осознали — здесь нет никакой ненависти к русским. Чтобы они поняли то же, что и я, когда впервые увидел русских солдат, — эти ребята не виноваты и не они в ответе за происходящее. Они не хотят быть здесь. У меня были приятели среди солдат, и мне хотелось позвать их выпить пива. Но я понимал, и они понимали, что солдат есть солдат и если придет командир и скажет: «Ты будешь стрелять или тебя не будет!», он выполнит приказ. Мне хотелось бы, чтобы молодые люди узнали себя в этих солдатах и сделали все, чтобы ни в какой стране никто не был бы вынужден их не любить. Я помню, во время вторжения для меня ужас состоял в том, что я сам в любой день мог оказаться в положении этих солдат. Я жил в той же системе — меня могли разбудить утром, дать автомат, посадить в танк и послать, например, в Варшаву. Или ты стреляешь, или в тебя стреляют.
— Поэтому через год вы эмигрировали?
— Нет. Я уехал потому, что понимал — если только захотят, меня найдут, хотя мои фотографии и публиковались как анонимные. К тому же «Голос Америки» передал, что «пражский фотограф» получил премию Роберта Каппы. Люди стали меня спрашивать: «А это часом не ты?» — вторжение-то мало кто фотографировал. И я уехал. Потому, что боялся.
— А ваш коллега Ян Берри говорил, что вы были «абсолютным маньяком» — залезали на танки и снимали оттуда.
— Эта чрезвычайная ситуация вытащила из меня нечто, чего во мне на самом деле нет. Отважный человек — тот, который знает, что делает. Для меня это те семь русских людей, что, протестуя, вышли на Красную площадь. Хотя они и знали: с Красной площади одна дорога — в тюрьму.
— Вы были театральным фотографом. Когда вы снимали пражские события, у вас было ощущение, что вы в театре?
— Знаете, как-то в эмиграции я встретил чешского режиссера, чьи спектакли снимал в Праге. Он меня попросил снова снимать его постановки. Я сказал ему: «В вашем театре я научился смотреть на театр, как на жизнь. А теперь я смотрю на жизнь, как на театр». Я уже никогда не буду снимать театр — он и так вокруг нас. Но иногда жизнь перестает быть театром. Это происходит, когда главной вещью становится правда. То, что происходило в Праге в августе 1968-го, — это, конечно, был спектакль. Но одновременно это был один из редких моментов истины, когда общество забывает носить маску. В тот момент визуально это театр, но по своей сути — нет. И это главное.
— Ваш звездный час совпал с драматическими события в Праге. Как вы думаете, если бы не было вторжения, как сложилась бы ваша судьба?
— Не знаю, трудно сказать. У меня есть еще один принцип — по возможности управлять своей жизнью. И когда происходит то, чего вы не хотели, принять это и сделать нечто позитивное. Есть одна вещь, которой можно научиться у фотографии, — из негатива всегда делается позитив. Знаете, эмиграция — это тяжело. Все нужно начинать сначала. Но с другой стороны, это огромный шанс — будто дом сгорел, и вы решили его строить снова, только иначе. Я сделал книгу фотографий «Изгнание». Там, в предисловии, написанном Чеславом Милошем, сказано: «Изгнание убивает. Но если оно вас не убивает, то делает сильнее».
— Чему нельзя научить в фотографии?
— Иметь глаза — с ними надо родиться. Я, например, верю только своим глазам — они у меня от рождения хорошие. Я вырос в системе, где слова были не важны. Поэтому я не особо слушаю людей — они могут сказать все что угодно.
