День мужской волны
Милитаристский смысл в нем постепенно вытеснялся смыслом гендерным. Праздник превращался в мужской день, то есть становился преддверием 8 Марта, дня женского. Существенная разница, правда, была в том, что 23 февраля никаким "красным днем календаря" не было. Так - будничный день, отмеченный неким общественным воодушевлением. И вообще, если это и праздник, то уж никак не семейный, а именно что общественный. Как, впрочем, и все советские праздники.
Что значит 23 февраля сегодня - сказать еще труднее. Кажется, что сегодня просто осталась какая-то смутная память о празднике. Или полупразднике. Мужском дне и Дне советской армии. Тем более символично это число для разговора особого рода. О связи поколений, о мужском наследии или наследии по мужской линии.
Мой дедушка, Борис Капитонович, родился в семье священника. Отец его служил во Владикавказе. В семье было десять человек детей. Он окончил классическую гимназию и уехал в Москву. Дед хотел поступать в Московскую консерваторию. Но денег на обучение не было. Отец Капитон написал, что помочь ему не сможет. Дед поступил в Московское высшее техническое училище (впоследствии МВТУ имени Баумана) - там была стипендия, казенный кошт. Он стал гидростроителем. Проектировал плотины. Вычисления, чертежи, точная наука. Мой отец, Дмитрий Борисович, рассказывал мне, что особенно в детстве его потрясали тщательно оточенные карандаши. Дед их чинил скальпелем. Отец тоже выучился этому искусству. Это, кажется, единственное, что его связывало с миром точной науки. Отец стал филологом, германистом. С детства учился играть на скрипке. И играл всю жизнь. Мое детство в квартире на Чистых прудах прошло под звуки нескончаемых скрипичных упражнений. Можно более или менее спокойно переносить несовершенную игру на фортепиано. Но вот несовершенная игра на скрипке - испытание совсем иного рода. Странно, что я не проникся ненавистью к этому инструменту. Отец и в своих музыкальных пристрастиях оставался филологом. Он прекрасно знал историю и теорию музыки. Мог рассказывать об этом часами. И ставил пластинки. Рассказывает и ставит какого-нибудь Яшу Хейфеца, например.
Когда дедушка Борис Капитонович стал академиком, первое, что он сделал, - купил себе пианино. Они играли вдвоем с отцом. Дед за фортепиано, отец на скрипке. Такой символ единения инженерных наук и гуманитарного знания. Во всем остальном, кстати говоря, такого согласия не наблюдалось. Дед к филологии относился с пренебрежением. И не только к филологии, но ко всему, что выходило за пределы так называемых точных научных дисциплин. Это рождало яростные споры.
Дед был человеком верующим (то есть истинным сыном священника и в этом смысле противоположностью знаменитым разночинцам века девятнадцатого) и абсолютным позитивистом. Отец был принципиальным атеистом и гуманитарием. Он изучал Георга Брандеса, переводил Кьеркегора, но метафизика вызывала у него раздражения. Удивительно, как причудливо соединились разные эпохи в этих двух поколениях - в поколении деда и моего отца. И как прошлое неожиданно давало знать о себе в настоящем. Я, например, довольно рано понял, что все эти безумные проекты поворота рек, прохождения горных хребтов с помощью направленного ядерного взрыва и проч. - инерция культа позитивного знания еще дореволюционного. Коммунисты лишь поддержали это безумие, но разрабатывали и рассчитывали его карандашами, педантично заточенными скальпелем, люди дореволюционной школы.
Нам только кажется, что мы наследники "по прямой линии", что наследования - это линейная функция. Вовсе нет. На нас накатываются волны предыдущего опыта, и мы в свою очередь оказываемся источником, импульсом волны, с которой будут разбираться уже следующие поколения.
